Денис Юрин Марина Юрина 
Тайны Далечья

«Тайны Далечья»: Эксмо; Москва; 2009
ISBN 978-S-699-34634-9
Аннотация

Чего только не случается в волшебной стране Далечьс. В дремучих чащобах здесь водятся лешие и водяные, живут колдуны и отшельники, попадаются магические птицы и звери. А долины населяет неунывающий люд – бесстрашные воины, хитроумные воеводы, прекрасные волшебницы, юные принцессы, смышленые простолюдины. Они участвуют в кровопролитных битвах с иноземными оккупантами и злобной нечистью, защищают свой край от разбойников, осваивают премудрости магии, путешествуют и влюбляются, а время от времени спасают весь мир от гибели. Одним словом, обычные будни жителей волшебной страны, ничего из ряда вон выходящего…

Денис Юрин, Марина Юрина

Тайны Далечья

ЭКСМО 
МОСКВА 2009

УДК 82-312.9 ББК 84(2Рос-Рус)6-4 Ю72

Оформление серии Е. Савченко  Серия основана в 2006 году
Юрин Д. 
Ю 72 Тайны Далечья: фантастические рассказы / Денис Юрин, Марина Юрина. – М.: Эксмо, 2009. – 384 с. -(Боевая магия).
ISBN 978-S-699-34634-9 

ПРО НИКОЛУ-ПИСАРЧУКА, КОЛДУНА ЛЕСНОГО ДА НЕЧИСТУЮ СИЛУ

Произошла эта история очень давно, лет восемьсот назад, а может, и ранее. Трудно точно упомнить то, что время надежно укрыло своим крылом, что не описано в книгах и сохранилось лишь в легендах, передаваемых из уст в уста, из поколения в поколение. Не возьмусь утверждать, что история эта – - не вымысел, не обычная байка, за которой приятно скоротать скучный, дождливый вечерок. Я ее услышал от почтенного старца, дожившего до ста двух лет. Конечно же, дедушка в таком почтенном возрасте мог многое и напутать…!
Среди дремучих лесов и высоких гор, голубых озер и широких рек затерялось маленькое королевство, точнее – княжество, как привыкли говорить жившие в тех краях люди. Называлось оно Далечье, поскольку находилось далеко от соседних княжеств за рекой, и не каждый купеческий караван мог добраться до его стольного града Кижа. Городов тогда было мало. Вольные люди жили по деревням, а холопы со слугами – по барским усадьбам. Времена тогда были хорошие: матушка-земля щедро одаривала детей своих богатым урожаем, а в лесах водилось столько дичи, что охотный промысел был не труднее сбора ягод и грибов. Все бы ничего, да вот только изводили крестьянский люд две напасти: воинственные соседи да барский произвол. Не ясно народу было, чего больше бояться: то ли походов закованных в латы всадников из западных земель, то ли набегов диких кочевников с востока, то ли жестоких шалостей княжеской дружины.
Жизнь текла спокойно, даже размеренно, но в сердце каждого крестьянина тлел уголечек страха, что вот-вот понаедут антихристы-супостаты, пожгут и ограбят…
Весна близилась к концу, со дня на день должен был начаться сев, когда жизнь маленькой деревушки на берегу безымянного озера вдруг резко изменилась, забурлила, как кипяток в котле. Вечером того злополучного дня вся деревня собралась у околицы. Все от мала до велика пристально вглядывались вдаль, пытаясь понять, какую такую новую беду принесла на их головы нелегкая?
По полю, в сторону деревни, не спеша ехал небольшой конный отряд. Если чужаков было бы с полсотни, крестьяне уже давно попрятались бы по погребам да разбежались по лесам, оставив дома на разорение. Однако всадников удалось насчитать не более дюжины. И хоть на поясе у каждого висел вострый меч, одеты они были в добротные красные кафтаны, а не в тяжелые боевые кольчуги и шлемы-шишаки. В гости пожаловали не суровые миссионеры с черными крестами на белых плащах и не жестокие дети степей; это были свои, дальчане, а значит, жителям деревни не стоило волноваться… Их не пожгут, в худшем случае обложат новой податью и уведут немного скота на прокорм прожорливой челяди из барской усадьбы.
Так и случилось. Хотя так, да не так! Барские слуги пробыли в деревне не долее получаса, а затем уехали, уведя с собой стадо из шести коров и с десяток свиней. Остался лишь старший ратник. Не слезая с лошади, он подал знак старосте подойти. Разговор длился недолго, потом десятник пришпорил коня и уехал вслед за отрядом. Староста стоял… ни жив ни мертв. Он так и замер столбнем, пока односельчане не решились к нему подойти.
Довольно долго самый зажиточный и уважаемый в деревне мужик тряс седеющей бородой и беззвучно шевелил губами, пытаясь что-либо произнести. Потом из его уст донеслось несвязное бормотание, и лишь после того, как деревенский кузнец додумался окатить обомлевшего старца холодной, ключевой водицей из ведра, крестьяне узнали барскую волю.
Ужасная беда постигла семью их господина. Неизвестная хворь взяла в полон его старшего сына, отрока тринадцати лет. Желтый лицом, исхудавший и покрытый безобразными пятнами наследник неподвижно лежал вот уже пятый день, и никто: ни знахарь из барской усадьбы, ни приехавший из Кижа княжий целитель не могли ему помочь. Лишь беспомощно разводили руками и наперебой твердили, что без нечистой силы не обошлось. Хоть барин их был суров, но разумен: сажать лекарей на кол не стал, а вместо того послал верных слуг в их деревню с наказом.
«Коль нечистая сила озорничать взялась, так кому же, как не ей, моего сынка от недуга и избавить! Приведите ЕГО! Сроку на все про все три дня!» -такова была барская воля, повергшая не только старосту, но и всю деревню в трепет и ужас.
Даже самые древние старики не помнили былых времен, когда Далечье кишело колдунами да ведьмами. Хвала княжим дружинникам да попам, избавившим добрый люд от власти приспешников темных сил, изгнавшим в ту давнюю пору с православных земель богомерзкое отродье! Уже давно отгорел костер, унесший в преисподнюю душу последней ведьмы, давно сгнил кол, на котором отмучился предпоследний колдун… Предпоследний, так как один, самый сильный и злой, все же остался.
Он жил вблизи деревни, в запретном лесу за озером; среди диких чащ, куда давно уже не ступала нога человека; в молчаливом царстве злых духов и потерянных душ. Его грешную плоть не брали ни меч, ни святая вода. Ходили слухи, что в те времена десятки княжих ратников и просто добрых молодцев уходили в проклятый лес по его голову, да мало кто возвращался… Захаживали в те дремучие чащи и наемные варяги – рослые, сильные воины с севера в страшных рогатых шлемах и с огромными мечами. Из трех с лишним дюжин вернулись лишь двое, седые, как лунь, да так, не объяснив ничего, прочь и ушли.
Силен был колдун и могущественен, умел он мертвяков поднимать да деревья вековые себе на защиту ставить. Покорялись его воле и люди, и дикие звери. Власть огромную он над всем живым и неживым имел и во зло этой властью пользовался.
Многих оплакали в ту пору дальчане, а потом княже махнул на колдуна рукой, благо, что из леса заклятого тот не показывался, да и действие чар нечестивых на опушке заканчивалось. Опасное соседство было у жителей деревушки; опасное, но не хлопотное, поскольку в запретный лес они не захаживали, а сам колдун по какой-то неведомой причине в их жизнь не встревал.
Так прошло лет двести, а может, и более. Время не сохранило имени чародея, да и кто бы в здравом уме отважился имя то проклятое называть? Звать да величать колдуна – беду страшную на себя накликать! Привык деревенский люд бок о бок с лютой нечистью жить, хоть и пугался ужасных криков, доносившихся порой по ночам из-за озера. Ведомо крестьянам было лишь одно: жив колдун, копит силы и терпеливо дожидается в чаще глухой злого часа, когда власть его темная над землями Далечья снова настанет.
Опечалились крестьяне, закручинились! Ни у кого охоты не было в лес тот страшный на погибель верную идти, а барской воли ослушаться не решались. Боялся люд деревенский барина своего, боялся, но уважал! Хозяин их у самого князя в чести был, не раз дружину свою ладную на степняков водил и доблестью ратной отличался. Знал каждый мужик, коль барский наказ не выполнят, не миновать беды! Сердце родителя к дитяте болезному теплотой наполнено, а ко всем, кто в борьбе с хворью не поможет, суровой лютостью.
Думали мужики, гадали, чесали косматые бороды, да только ничего им на ум не пришло. Хотели уж жребий тянуть, кому к колдуну путь держать да челом о милости бить, как тут младшая дочь старосты вмешалась. Противная девица была; видная, но языкастая и ехидная, по этой причине замуж-то ее ни-кто и не брал, хоть приданое за ней знатное давали.
– Пошто лбы в думе хмурите?! Посылайте Николку, да и забота с плеч! Толку-то от него, приблуды?! – выкрикнула девка и тут же заверещала, поскольку не на шутку осерчавший отец оттаскал ее за косу. Не дело тому, кто для юбок рожден, в разговор серьезный встревать.
Дочку свою староста наказал, а иначе супротив порядка, в ту пору установленного, пошел бы. Люди тогда были темными, неграмотными, о равноправии слыхом не слыхивали…
Хоть девице и преподали урок, но слова ее пришлись сельчанам по душе. К чему самим идти, когда под боком чужак безродный есть? Лет десять назад, когда от набегов кочевников совсем роздыху не было, появился в их деревушке семилетний мальчонка. Откуда он пришел, никто не знал. Говорил, из монастыря у Двуполья, что степняки недавно пожгли, но брехать-то каждый горазд, чтоб к очагу теплому да к миске с  похлебкой прибиться. Хотели тогда замарашку прогнать: времена трудные были, голодные, для своих-то деток не всегда ложка каши находилась. Проку же с малый не было никакого, обуза одна. Однако староста его пригрел, у себя в приживалах оставил, о чем уже через пару годков не пожалел. Паренек грамоте оказался обучен, видимо, и взаправду при монахах жил. Письма юнец писал да челобитные, сначала для односельчан, а затем, когда слух о нем прошел, и из других деревень мужики к старосте на поклон потянулись. Подарят хозяину дома порося розовобокого да бутылочку креплененькой настоечки сунут, а Николка им челобитную напишет иль в бумагах мудреных купеческих разобраться поможет. Молва о грамотном пареньке такая в округе пошла, а староста столь важной особой стал, что некоторые крестьяне сами своих детишек под монастырские ворота подбрасывать начали.
Неправду сказала дочка старосты: толк от Николки был, да и богатство через умение закорючки на бересте выводить притекло к ее отцу немалое, да только чужак он так чужаком и останется… Чужаком и пожертвовать можно, когда своих нужно спасать!
Успокоились крестьяне да и разошлись по домам, ночь ведь уж на двор опустилась, а наутро собрали перепуганного писарчука в дорогу. Уж как он просил, как умолял, его на смерть верную не отправлять, в ногах валялся, но только кто ж его послушает? Надели на плечо юноше котомку с дарами, для колдуна приготовленными, сунули ему за пазуху бутыль со святой водой, перекрестили всем миром, чуток всплакнули для порядка да и отправили в путь!

* * *

Шел паренек долго, но не потому, что дорога дальняя, а потому, что страх камнем на ногах повис. Трижды Николка поворачивал, думая прочь бежать, да только куда ему, горемыке, деться-то? Вот правду говорят: «Барская охота пуще неволи!» Пойти в лес – сгинуть, а не пойти – себя на смерть от батогов обречь да гнев барина на всю деревню вызвать. Нет, не мог он наказа не исполнить, еще хуже и себе бы сделал, и всем тем, кто его хоть лаской и не баловал, но все же взрастил…
Уже вечерело, когда ступил писарчук деревенский на опушку проклятого леса. Солнышко еще светило, но впереди, средь могучих стволов вековых деревьев и высокой травы, царили сырость и темень. Из глубины дремучей чащи доносились леденящие сердце звуки: то ли крики неведомых птиц, то ли вопли загубленных колдуном душ. Еще страшнее пареньку стало, но делать нечего, один у него путь был – только вперед, к верной погибели.
Вспомнив, что ему мужики присоветовали, обломил Никола посох да смастерил из него что-то вроде креста, а затем окропил себя с ног до головы святою водою. Всю извел, до последней капли, ничего на дне бутыли не осталось. Перекрестившись три раза по обычаю и прочитав все известные молитвы, взял писарчук в руки крест да и шагнул в чащу.
Сперва ничего было, хоть боязно да сыро. Трава высокая по пояс ему доходила, а порой и до груди доставала. Под ногами гады ползучие возились да шипели, да зверье лесное заревело, завыло, на разные голоса истошно раскричалось. Николу оно не трогало, даже на глаза попадаться остерегалось, видно, сильно креста да святой водицы боялось, но зато хозяину своему – колдуну постылому – исправно знак подавало, что чужак в лес забрел.
Ожидал писарчук всякого: что земля у него под ногами разверзнется, что мертвяки появятся да с воем тоскливым на него пойдут иль что деревья оживут и ветками его исколют и исхлещут. Боялся, но все же шел и шел вперед, пока до оврага лесного не добрел.
Широк был овраг, глубок да буреломом гнилым завален. Обойти его было нельзя: справа деревья стеной стояли, так что даже стволами срослись, а слева топь гиблая булькала и пузырями вздымалась.
Парень и призадумался, как бы ему дальше пройти. Простоял долго, совсем темно уже стало, а в голову так ничего и не пришло…
Вдруг сзади послышался хруст веток, звон железа и чья-то тяжелая поступь. Обернулся Никола, и тут же улыбка озарила его лицо. Через дремучую чащу шел ему на подмогу ратный отряд. Среди деревьев мелькали красно-желтые точки горящих факелов и поблескивала броня боевых доспехов.
«Все же одумался барин! Все же уразумел, что такому ничтожному червю, как я, с задачей сложной не справиться! Дружинников послал!» – обрадовался Никола и громко закричал, замахал руками, подзывая к себе служивых.
Его заметили, ратники подошли и безмолвно обступили его полукругом. Тут-то парень и понял, как оплошал. Не дружинники барские то были, не княжий люд, а павшие воины, чьи души неприкаянные на службе у колдуна маялись. Доспехи мертвяков изъела ржавчина, а одежды истлели от времени. Из черноты прорезей шлемов на Николу смотрели пустые глазницы, да так страшно, что писарь задрожал всем телом и выронил крест.
– Не трожь! – не вымолвил, а прорычал зло и сурово самый рослый, плечистый из воинов, а в глазницах его полыхнул бесовский огонь.
Так он Николку пытался остановить, когда тот за крестом-посохом потянулся. Да только зря, парень оружие свое и так поднять бы не смог. Лишь крест самодельный упал, как появилась из-под земли костлявая рука с ошметками гниющей плоти, схватилась за деревяшку и в бездну ее потащила.
– Мне б к хозяину вашему… мне б… – трясущимися губами пролепетал писарчук, но замолк, поскольку старший мертвец вдруг двинулся на него.
– Оно и понятно, что к хозяину, не по грибы ж забрел! – всего пару раз открылись и закрылись белые губы мертвеца, а в глазницах снова полыхнул и затух огонь. – Одежу снимай… всю скидывай!

Сухость сковала горло барского посланника, а живот скрутило спазмами. Окропленная святой водой рубаха да протертые штаны были единственной защитой от нежити. Стоило раздеться, как его бы тут же зарубили, а может, и того хуже, разорвали бы на части сильные ручищи мертвяков.
– Не боись, не тронем пока! А коли лохмотья свои не сбросишь, так здесь и останешься! Не дозволим те овраг перейти! – как будто прочитав мысли человека, изрек мертвый воин и замер в ожидании.

Боязно было парню одежды лишаться, да что делать-то, не век же в чаще проклятой куковать? «Уж коли суждено от нечистой силы сгинуть, так лучше быстрее отмучиться», – решил писарчук и стянул с груди рубаху.
Как только Никола разделся и поставил котомку с дарами под ноги, тут же из-под земли снова появилась костлявая рука, ухватила и утащила добычу. Парень и глазом моргнуть не успел, как один из мертвецов подскочил к нему и взвалил на плечо, словно тюк иль другую поклажу.
Сильные были руки у нежити, пальцы цепкие крепко в бока писарчука впились, словно волк в горло настигнутой жертве. Ловкости мертвец был неимоверной, так быстро запрыгал по гнилым сучьям да по поваленным стволам, что у парня аж в глазах замелькало, а то, что утром на дорожку съедено было, наружу запросилось. Миновали овраг, но воин мертвый его не выпустил, а дальше понес в глубь гиблых чащ.
Больно Николе было, ох как больно! Пальцы костлявые все бока ободрали, да ветки колючие щеки и плечи в кровь исхлестали. Одна радость, отряд мертвецов возле оврага остался и следом не тронулся. Чувствовал парень страх перед тем плечистым воином, что с ним говорил. Такого грозного богатыря и живого испугаешься, не то что мертвого…
Долго или нет тащил его мертвец, Никола не помнил. Не до того ему, горемычному, было, чтобы счет вести. Запомнилось лишь мгновение, когда остановился покойник да тут же наземь его и бросил. Спину, о коренья покалеченную, сразу в трех местах заломило, локоть левый заныл и распух, а перед глазами у писарчука чертята желтые да красные заплясали. Тряхнул головой парень, чтобы пелена с глаз спала, а затем кое-как встал и огляделся.
Мертвеца уже и след простыл. А притащило его бесовское отродье совсем не туда, не в логово своего хозяина… Трава под ногами была зелена, а деревья красивы и стройны. Расхаживали по поляне, где Никола очутился, дикие зверушки, и никто друг на дружку не охотился. Редко увидишь лисицу, возле которой зайчики резвятся, да волка зубастого, что рядом с оленем разгуливает. Но больше всего подивился Никола хоромам, что увидел. Не гнилушку-избушку, а огромный терем о дюжине окон с резными ставнями. Лился изнутри свет, да такой яркий, что ясно на поляне было, как днем. На поляне – светло, а на душе у паренька вдруг спокойно и радостно стало!
Не живут так колдуны нечестивые: их черным сердцам мило, когда вокруг лишь гиблые болота да отвратная гниль, все мертво и уродливо. Так батюшка на проповеди говорил, да, видать, сплоховал святой человек… ошибся!
– Пошто пожаловал? раздался вдруг звучный голос.

Испугался Николка, встрепенулся да так резко на оклик голову повернул, что в шее хрустнуло. Всего в шагах десяти от него стоял не мерзкий, иссохший старикашка-горбун, каким колдун пареньку представлялся, а голый по пояс бородач лет сорока, да такой крепкий, что их Митрофану, деревенскому кузнецу то бишь, под стать. В правой руке держал взопревший мужик топор, а в левой – полено, которое тесать собирался. В глазах здоровяка не было злобы, лишь интерес…
– Мне б к колдуну… – робея, вымолвил писарчук.
– Ну, ясно дело, что не к бабке-повитухе, – рассмеялся мужик и вдруг, даже не изменившись лицом, метнул в сторону парня топор.

Острое, тяжелое лезвие просвистело над самым ухом незваного гостя и по самую рукоять вонзилось в дерево за ним.
– Еще раз колдуном назовешь, не промахнусь! – пообещал хозяин поляны, а затем, передумав, пригрозил пареньку новой бедою. – Хотя нет, лучше я тя гласа лишу да язык твой запаршивлю!
– Да как же тебя величать-то? – развел руками обомлевший Николка. – Обидеть-то у меня и в мыслях не было… Не серчай!
– А ты, как я погляжу, не простой увалень, говоришь уж больно складно… Поди, и грамоте обучен? – ни с того ни с сего спросил мужик и посмотрел на писарчука особенно пристально.
– Я писарь из деревни, что за озером, меня народ к колд… в лес послал, чтоб старца мудрого найти, – чуть не оплошал молодец, но вовремя нашел нужные слова.
– Коли так, ладно… – заулыбался мужик и легко, как будто хворостинку, переломил полено о колено. – Пошто пожаловал?! Не тяни!
– Меня деревня послала, мудрецу лесному в ноги кланяться да о милости за всех нас просить… Отведи меня к нему, мил человек!
– Эх, паря, паря, дурья ты башка! – сокрушенно закачал головою мужик. – Старцев мудрых в этом лесу уже давно не бывало, один лишь я здесь кукую… Коль к колдуну пришел, со мной говори, только сперва хорошенько запомни, я не колдун, а ведун… ведун, потому что таинства разные ведаю!

Не понял Николка, в чем разница, но перечить не стал. Кивнул головою, губы пересохшие облизал да и начал рассказ о барской печали.
– Узнаю господскую повадку, свое горе на чужие плечи перекладывать, – покачал головою хозяин леса, когда посланник деревни замолк. – И соседи твои хороши, трусливы, как зайцы, да подлы, как… – Ведуну не удалось подобрать сравнение, поэтому он просто махнул рукой и, тихо ворча себе в бороду, скрылся в тереме.
Долго прождал Николка, продрог весь, пока не вернулся ведун, держа диковинный кувшин с длинным узким горлышком да котомку с одежой, у оврага оставленной.
– На, срам прикрой! А дары мне ваши скудные совсем ни к чему… не нищий! – Ведун кинул под ноги парню грязные лохмотья и поклажу. – В усадьбу барскую я не пойду! Кто таков твой хозяин, чтоб меня вызывать?! Да и слово свое знатный люд через раз держит…
– Не погуби, смилуйся! – рыдая от искреннего отчаяния, кинулся писарчук мужику в ноги. – Мне без тя никак нельзя! Меня ж со свету сживут, да и деревне горько придется!
– Милостынь не подаю, – сурово произнес ведун и, ухватившись сильной рукою за Николкины волосы, одним рывком поднял его с колен. – Помогу я тебе сынка барского от смерти спасти, но только коли обещание дашь, что после мне службу сослужишь.
– А что делать-то? – не на шутку испугался писарчук. Подумалось ему, что хочет колдун его чистую душу пленить да склонить к богопротивному делу…
– Хворь, что с барином молодым приключилась, мне ведома, – не обратив внимания на вопрос, произнес хозяин поляны. – Вот в этом кувшине зелье целебное. Три дня и три ночи им поить мальца надобно, а наутро четвертого он здоровее и батюшки своего, и всех его дружинников будет! Коли слово даешь, твой кувшин! Нет – для другого посланника приберегу. Может, тот меньшим дураком окажется…
Еще пуще зарыдал Николка и головою закивал в знак согласия. Страшно ему сделалось обратно с пустыми руками возвращаться. Представилось вдруг, какой казни суровой да изощренной его осерчавший барин придаст.
– Держи, заячья душонка! – Рассмеявшись, колдун сунул кувшин в трясущиеся руки писарчука. – И помни, паря! Долг платежом всегда красен! Коли сам его не отдашь, я возьму… но только не обессудь! Теперь же ступай, нечего сырость тут разводить и зверушек пугать!

Сделал Николка шаг, голова у него закружилась, ноги подкосились, и упал он без чувств.

* * *

Дней сорок, а то и более миновало с тех пор, как Никола в деревню возвратился. Сам-то он ничего не помнил, но мужики говорили, пришел он из леса утром следующего дня грязный, весь в порезах и ссадинах. Взор затуманенный, неосмысленный; кувшин к груди прижимал и изо всей мочи кричал, что в нем барского сына спасение. На людей бросался, требовал, чтоб его к барину немедля отвезли, да сосуд с целительным зельем от рук чужих берег. Решили односельчане, ополоумел парень. Оно и понятно, встречу с колдуном могущественным не каждому дано пережить. Утихомирили его старым дедовским способом, то бишь ударили пару разков оглоблей по голове да на лежак мягкий оттащили, где молодец без сознания дней семь-восемь и провалялся.
За то время много чего произошло. Как ни кручинился староста, а пришлось ему самому кувшин в барскую усадьбу везти. Хотел хитрюга вместо себя кого другого послать, но дураков не нашлось, а безродных, кроме Николки, в деревне не было. Вернулся он через пять дней, веселый, раскрасневшийся, захмелевший; тут же всех мужиков собрал и стал перед ними отчет держать, а точнее, хвастаться, как барин его в хоромах своих принимал, а слуги раболепные его холили и лелеяли.
Сперва осерчал барин и чуть на дыбу старосту не вздернул за то, что тот без колдуна к нему заявиться осмелился. Однако зелье все же опробовал, а как оно помогать стало да хворь выводить, сменил гнев на милость. Старосту, как равного, кормил да поил, а затем, когда сам в путь обратный провожал, на мече поклялся, что отныне оброк с деревни лишь половинный, а за недоимки мужиков не батогами бить, а лишь вполсилы плетьми потчевать будут.
Обрадовался люд деревенский и стал за здоровье старосты кружки поднимать да старика мудрого восхвалять, который так ловко исхитрился сложное дельце уладить. Невдомек простакам было, что далеко не все их старшой рассказал, что умолчал пройдоха прижимистый про кувшин из-под зелья, который барин деревне вернул, но только не пустой, а по самое горлышко серебром наполненный…

Николка же на том пиру не гулял, и потом его досыта за заслуги не потчевали. Очнулся же писарчук не в сарае у старосты, где обычно ночевал, а в старенькой избушке у деревенской околицы. Бояться его люди стали, бояться да сторониться. Кто живым из запретного леса выбрался, тот точно с нечистой силою дружбу завел и душу свою ей на поругание отдал. Даже староста, и тот его стороной обходил да грамоты писать больше не заставлял.
Сперва кручинился парень, что незаслуженно в опалу попал, но потом возрадовался. Правду говорят: «Нет худа без добра». Работать его больше не заставляли, забижать опасались, а вот кормили исправно. Каждый день на пороге его хлипкой избушки появлялись краюха хлеба, вкусности разные да крынка свежего молока. Вначале не понимал писарчук, если его нечестивцем считали, то почему прочь не прогнали или в ближайшую церковь на излечение духовное в путах не отправили. Вскоре же стало ясно, что хоть соседи и боялись порчи, от него якобы исходящей, но по крестьянской привычке считали, что в хозяйстве любая палка сгодится, что каждый человечек в деревне на что-нибудь да нужен. Изгнать-то дело нехитрое, а вот если у барина вновь сынок приболеет иль кто еще из родни, кому тогда в лес за зельем идти?

В общем, жизнь у парня пошла совсем по-другому, он уж и думать-то позабыл, что когда-то в услужении у старосты ходил, вольным человеком себя почувствовал. Не уважали его, не любили, но боялись и не трогали. Кто с детства в сиротах, тому и это в радость! Все б хорошо, да вот только деньков через сорок, как барчонок выздоровел, напомнил о себе лесной колдун.
День тогда погожий был, решил Николка прогуляться. Только от околицы отошел, а из кустов волк на него напрыгнул, но не загрыз, а лишь повалил на землю, пару раз для порядку перед носом клыками щелкнул да человеческим языком молвил:
– Весть тебе, человек, ведун шлет! Пришла пора должок отдавать! Завтра к ночи в лес ступай и смотри, чтоб никто, ни одна живая душа за тобой не увязалась!

Передал послание Серый и снова в кусты. Николка же сам не свой! Времени-то ведь много прошло, надеялся парень, что колдун про уговор запамятовал или передумал, решив, что писарчук трусливый для дел его темных не нужен.
Побежал Николка домой, заперся в избушке, окна изнутри заколотил, окропил пол со стенами святой водой, на самый худой случай топор заточил и думу стал тяжкую думать. Не хотелось ему в лес возвращаться, всякое там случиться могло. Не только за себя парень боялся, но и за других. Одному бесу известно, что колдун проклятый удумал.
«Ладно, если злодею лишь моя душа горемычная понадобилась, а если он через меня всю деревню погубить вздумал? Подчинит своей воле, заставит топор в руки взять да весь честной люд в округе порубить, – гадал Николка, твердо решив и в лес не идти, и из избы не высовываться. – Говорят святые отцы, что лишь три ночи продержаться нужно, а там нечистая сила сама и отстанет. Отступится от меня колдун, мне б лишь это время продержаться! Ничего, надежда есть, слабы чары черные на освященных землях, не сможет он за опушкой леса в полную силу колдовать!»

Первая ночь спокойно прошла. Никто в дверь писарчука не стучался да под окнами не стонал. А вот наутро затянулось вдруг небо грозовыми тучами и сильный ливень пошел, какого годков пять как не бывало. Ветер страшно завыл, у амбара деревенского крышу снес да несколько деревьев пополам переломил. Лишь к ночи непогода стихла. Просидел Николка весь день в избе, как, впрочем, и вся деревня. Охотников не нашлось за порог выходить.
Во вторую ночь тоже ничего особого не случилось, разве что волки у самой околицы завывали, но этим деревенского жителя не удивить. Зверь лесной лошадей в стойлах да и живность в хлеву чует. Если голодно в лесу, если дичи совсем нет, стая волчья от отчаяния и на деревню напасть может.
Как только петухи в первый раз пропели, успокоился Николка и заснул. Пробудился ближе к полудню. Встревожил парня громкий гомон со двора. Осторожно открыл дверцу писарчук и взглянул через щелочку, что по соседству творилось. Бегал народ деревенский, суетился, руками махал да друг на дружку кричал. Пали лошади и коровы, пали все до одной, свиньи вдруг густой щетиной поросли, а куры вместо яиц камни стали нести. Кричали люди о порче, кричали все громче и громче да на его избенку недобро косились.

Призадумался парень, всерьез призадумался. Несчастье случилось не просто так! По ночам вершились злые дела, но вот только его они не касались. Видимо, взаправду ведал колдун, что Николка больше боится не собственную душу загубить, а вред другим причинить; ведал нечестивец и в самое больное место бил, деревню вместо него наказывал.
Хоть и хотелось Николке последнюю ночь в избе отсидеться, но нужно было в лес запретный вернуться. Сначала ненастье, затем скотина, а о том, что могло случиться на третье утро, парню было даже страшно подумать. Не шутил колдун, он и мор на люд неповинный наслать мог…
Как только темнеть начало, встал писарчук с мягкого лежака, перекинул через плечо котомку, трижды перекрестился да и тронулся в путь. Как раз вовремя Николка избушку свою покинул, поскольку в ту ночь народ честной ее запалил.

* * *

На этот раз попал Николка к запретному лесу гораздо быстрее. Опять же страх тому причиной был, он паренька подгонял. Боялся писарчук, что добежать вовремя не успеет, что мор на деревню раньше нападет, чем он перед колдуном богомерзким предстанет. Запыхался, взопрел весь, но бежал и бежал, пока до оврага с буреломом не добрался.
Встретила его вся та же стража из мертвяков, будто знали антихристы, что он этой ночью пожалует, будто поджидали. Грозно посмотрел на него старший воин пустыми глазницами, а затем руку лишь вскинул да на овраг указал. «Сам карабкайся, не все ж тебя, детинушку, на закорках таскать!» – вот что говорил этот жест.
Отдышался писарчук чуток да на скользкие стволы гнилых деревьев ступил. Трудно было идти, пару раз падал Николка, уйму шишек набил да ссадин от веток колючих заполучил. Молча стояли воины мертвые позади, смотрели, как он мучается, но не помогали. Понял парень, что наказание это ему, первая, самая малая месть колдуна за то, что он два дня и две ночи промедлил.
Как только молодец на другую сторону оврага перебрался, глядь, а мертвецы уже тут как тут… мгновенно перенеслись, а он и не заметил. Окружил писарчука этот отряд, да так в кольце к хозяину своему и повел. Смешно вдруг пленнику стало. Бежать-то ему некуда да и зачем, коли сам, добровольно пришел?

До поляны самому гораздо дольше идти пришлось, чем на плече у воина ехать. Встретил Николку бородач взглядом недобрым, но ничего не сказал, лишь головой покачал да в тереме скрылся. Час, а может, и дольше просидел писарчук на сырой траве, пока возвращения колдуна ожидал. Воины мертвые так вокруг него и стояли, сторожили, видать, чтоб деревенщина глупый с перепугу не сбежал.
Наконец вышел колдун, но выглядел совсем по-иному. Он не изменился лицом и не избавился от бороды; по-прежнему был высок, широкоплеч и статен, но могучую грудь прикрывал выцветший красный кафтан княжьего ратника, у пояса висел знатный меч, а через плечо был перекинут походный мешок, да такой большой и с виду тяжелый, что не каждому поднять под силу. Подошел колдун к писарчуку, в низком поклоне перед ним согнувшемуся, да молвил голосом спокойным, беззлобным.
– За трусость и обман наказание тебе суровое полагается! Не люблю я тех, кто договор нарушает да слова не держит! Но ты все же одумался, все же сам пришел, а не силком себя вести заставил, поэтому поблажки заслуживаешь. Если волю мою в точности исполнишь, прощу, так уж и быть! А коль оплошаешь, не сносить тебе дурной головы, смерть примешь долгую, лютую, какую и заклятому врагу не пожелаешь! – изрек колдун и замолк, ожидая, что Николка ответит.

А у писарчука от страха язык к горлу присох. В голове много слов разных вертелось, да все неподходящие. Как ни скажешь, а осерчать колдун может, осерчать да волю свою изменить. Решил уж парень для верности промолчать… Увидел колдун, что гость его разговорчив, как рыба, понял причину, усмехнулся в густую бороду и продолжил строго:
– Отлучиться мне должно, к первому снегу ворочусь! А ты пока здеся останешься, в тереме прибирать будешь да наказ мой исполнишь! Коли исправно службу сослужишь, отпущу тебя да дар преподнесу, такой, что ни барин, ни сам князь не откажется. Загубишь же дело порученное, не будет тебе прощения! В подвале за дверью дубовой котел на огне стоит. В нем варево кипит. Надобно тебе огонь ровный держать до самого моего возвращения, зелье перемешивать, чтоб чрез край не убежало. Вкушать его не смей, толку не будет, а запаршивеешь, как пес шелудивый. Окромя этого нет у меня тебе наказов. Ну, что, заячья душонка, стоило ради такого два дня взаперти сидеть и воя ветра пугаться?!
– Кабы знал… – пролепетал Николка
– Кабы знал петух, что в суп попадет, орлом бы стал да летать высоко научился, – рассмеялся колдун, повернулся и с поляны пошел.
– А еще… еще наказы какие будут иль запреты? – осмелел на радостях, что все так хорошо сладилось, Николка.
– Делай все, что душонка твоя незатейливая пожелает, – колдун не обернулся, лишь рукой махнул, – только грязи не допускай да за котлом
следи!

Стоило хозяину леса поляну покинуть, как и стражи его из виду пропали. Остался Николка один-одинешенек, даже зверье от него в чащу ушло. Вздохнул он тяжко, слезы с глаз, от натуги выступившие, утер да и пошел в терем, жилище нечестивца осматривать. Как открыл дверь писарчук, так и ахнул! Чистота и порядок в хоромах колдуна такие, что аж жаль ему стало сапожищами грязными на пол, коврами устланный, ступать. Разулся молодец, взял в руки обувку да осваиваться пошел.
Первым делом в подвал спустился, поскольку опаску имел, что или пламя потухло или зелье выкипело, пока колдун в путь собирался и ему наказы давал. Напрасны страхи его оказались, огонь под чугунком огромным ровно горел, а темно-зеленая жижа мерно булькала, вверх не стремилась. По стенам подвала рисунки странные развешаны были, а на дубовых столах, которых в зале было около полудюжины, диковинные сосуды стояли, все как один из стекла прозрачного и какой-то пакостью заполнены.
Не по себе Николке стало, понял он вдруг, что именно здесь, в этом самом месте, колдун свои мерзкие снадобья варит, а потом с их помощью мертвяков подымает да на люд честной порчу наводит. Рука добра молодца сама собой к черпаку, что у котла лежал, потянулась. Возникло вдруг желание нестерпимое все склянки да сосуды перебить и прочь быстрее податься. Но стоило ему замахнуться, как легла на плечо рука чья-то тяжелая.
– Не озорничать тебя хозяин оставил, а службу исправно служить! – раздался над ухом грозный глас, а в правый бок парня вдруг с силой врезалось что-то острое.

Застонал писарчук от боли да вперед отлетел, чуть было сам в кипящий котел не угодил. Обернулся, а в подвале пусто, ни души… Острый ум у паренька был, смекнул сразу, что хоть колдун и ушел, но слуг невидимых по дому расставил, чтобы они за пленником приглядывали и глупостей ему делать не давали. Хитер был враг рода человеческого, опытен да осторожен. Но писарчук твердо решил, все равно на него управу найти: если не изничтожить бесовское отродье, то хоть пакости его прекратить. Времени достаточно было, чтобы оглядеться да слабое место злодея сыскать. Ведь, как старики сказывали, у всех нечестивцев, даже у кощея поганого, уже давно истребленного, уязвимое место имелось.
Постоял Николка, пытаясь невидимого обидчика обнаружить, но так и не заметив никого, снова за черпак взялся. Помешал варево в котле, подкинул в огонь пару дровишек да пошел дальше хоромы осматривать.
Много красивых палат в доме колдуна было. Убранству их не только барин их, но и любой заморский купец позавидовал бы. Кубки хрустальные, посуда серебряная да блюда золотые на полках не умещались. Одних сундуков со златом и жемчугами насчитал писарчук штук пятнадцать, а уж шкатулок с каменьями драгоценными столько, что вовек не счесть. Богато жил колдун, да только зачем ему сокровища, коль он в лесу диком один куковал и никто к нему в гости не захаживал? Проку-то от вещиц искусных, если не перед кем ими похвастаться?
Пришла Николке в голову мысль, богатство все потихоньку унести да в лесу запрятать, чтоб вернулся колдун, а дом пуст. Хоть какое-то время народу спокойно житься будет, пока злодей лес обыскивает да по сундукам опустевшим добро свое снова раскладывает. Уж решился было писарчук татем стать, да одумался… Слуг у колдуна много, да и чарами он знатно владел. И дня не пройдет, как на место все сокровища вернутся. К тому же вряд ли невидимки-домовые да мертвые стражи из леса ему такое озорство позволили бы. Ушибленный бок все еще ныл, боль и помогла Николке одуматься.

Долго писарчук по дому бродил, все ход тайный искал или секрет какой, да только тщетно, колдун беспечный даже дверей не запирал. Побывал молодец в опочивальне, подивился кровати широкой да мягкой. Попробовал на краешек сесть, дух чуток перевести… да не получилось, сразу в перины пуховые провалился и крепким сном заснул.
Очнулся Николка, а на дворе день уже стоял, птички лесные приветливо щебетали. Испугался он, что проспал, что зелье колдовское из котла выкипело. Сразу в подвал побежал, а сапоги впопыхах у кровати забыл. Напрасно горемыка тревожился, варево по-прежнему мерно булькало, а огонь не затух. Помешал он жижу черпаком пару раз для порядка, подбросил поленьев и решил к осмотру вернуться, да только сначала в погреб заглянуть, где припасы снеди были от солнца схоронены.
Легко нашел писарчук и подземную кладовую, и комнатку, где мешки с крупами да яства всякие дивные хранились. Наелся парень до полноты живота, снова в сон его потянуло, да только не приучен люд работящий ясным днем на подушках леживать. Продолжил зевавший Николка поиски и вскоре нашел колдунье слабое место.
Как раз возле спальни, где его ранним утром сморило, была дверь дубовая со знаками неведомыми, а за нею огромная зала с полками да широкими столами. Было там свитков и книг, что колосков пшеницы в поле… тысяча, если не больше. Все в переплетах из кожи добротной, одни толстые, другие не очень; одни часто листали, а на других знатный слой пыли лежал. Видать, не все равный интерес для дел богомерзких представляли, колдун явно чаше обращался к тем, где рецепты зелий всяких имелись да заклинания черные.
Обошел писарчук залу, призадумался. «Коль злодея-нечестивца ни меч, ни копье острое, ни крест, ни святая вода не берут, значит, нужно его собственным оружием бить! Пусть хоть раз книги черные правому делу послужат!» – снизошло на писарчука озарение.
Осторожно дотронулся Николка кончиками пальцев до одной из книг да тут же руку назад отдернул. Побаивался, что вот сейчас появится из ниоткуда слуга невидимый да бока ему намнет. Однако ничего не случилось, лишь голос приятный под сводами прозвучал:
– На книги запрета не было. Читай сколько влезет… авось и поймешь! – произнес невидимка и громко захохотал, но тут же умолк.
Обрадовался Николка, что колдун оплошал, на его невежество понадеявшись. Одно дело – с грехом пополам грамотой владеть, а совсем другое – смысл слов мудреных знать. Принялся писарчук среди книг самую важную, самую значимую искать, где сокровенные тайны хранились. Схватился за одну, глазами по странице первой пробежал, да тут же головою затряс. Лежало на книге заклятье: буквы вроде все знакомые, привычные, но вот слова из них длинные, непонятные складывались, какие и вслух не произнести. Открыл Николка другую книгу, третью, все то же самое, везде тайнопись, лишь колдунам ведомая.
А была еще среди толстых томов одна, особая книга. Николка ее не сразу заприметил, но как только увидел, тотчас понял, что важнее ее нет. Лежала она на отдельном столике, в черном, как смоль, переплете, золотой окантовкой и изображением черепа грозным сверкала. Понял писарчук, почему святые люди иногда колдунов чернокнижниками называли. Сокрыты были в той книге самые тайные таинства да секрет бессмертия загубленной души владельца. Если его узнать, то и с хозяином леса, и с другими нечестивцами, которые на свете еще водились, можно справиться. Подошел Николка к столику, за переплет узорчатый взялся, но книга не открылась, не поддалась.
– А ты топор возьми, еще рубануть попробуй! – снова прокатился по зале смех невидимого соглядатая.
– Как же ее открыть-то? – спросил писарчук, но тут же немилости нежити испугавшись, зажмурил глаза.
– Заклятие наложено древнее, необратимое! Что- бы книгу черную открыть, все остальные тома прочесть надобно. Хозяину это ведомо, поэтому и от тебя, дурака, дверь читальни на крепкий замок не запер, – прозвучал глас и замолк навеки.
– Да как же их прочесть-то?! Подскажи! У меня ж и времени до первых снегов не хватит, да и тайнописи колдовской я не обучен?! – осмелился Николка спросить, но лишь тишина была ему ответом.

Провел в зале с книгами писарчук весь день до позднего вечера, лишь пару раз отлучался, чтобы дровишек в огонь подбросить да зелье колдовское перемешать. Умаялся, от непонятных слов да знаков чудных голова гудела, но под конец Николка книгу все же нашел, в которой слова понятными были. Называлась она «Летописи Далечья». Обрадовался, схватил драгоценную находку в охапку да так с нею спать и отправился. А как только поутру глаза открыл, тут же за чтение взялся.

* * *

Время быстро летит, если делом важным занят. Это оно тогда долго тянется, когда на теплой печи нежишься да мух жужжащих от скуки считаешь. Бойко принялся Николка за дело книжное, благо, что цель достойной была. Одолел он «Летопись», книгу первую, дней за десять, а затем быстрее пошло: легче читать стало, да и интерес появился. Вот так и повелась: сбегает он в подвал к котлу волшебному, трижды на дню дровишек подкинет, черпаком варево помешает и тут же обратно в залу читать возвращается. До того пристрастился, что за уши не оттянуть. Впрочем, никто и не пробовал ему помешать. Невидимки-слуги более не докучали, а воины мертвые на поляне даже и не показывались. Чего им делать-то на поляне, коль служба их – лес запретный от живых сторожить?
Каждая прочитанная книга не только рассказывала парню о том, чего он за всю жизнь так никогда и не узнал бы; но и давала необходимые знания для изучения сразу нескольких следующих томов. Не казались больше слова мудреные колдовской тайнописью, постепенно их смысл парень стал понимать, уже не ползал, как медлительный жук, а хищным ястребом летал по страницам, ловко ловя на лету сведения, которые в будущем могли пригодиться.
Поведали мудрые книги о многом: об истории княжества и соседних земель. Рассказали, как раньше народ жил и кто им правил; объяснили, почему ветер дует и снег идет; научили не только бревна стругать, но и лодки ладные строить, на которых и до далеких заморских стран добраться не страшно.
Быстро за окном отзеленела трава, а затем пожухла и скрылась под ковром из желтых листьев. Вскоре лег первый снег. Обманул бородатый колдун писарчука, не возвратился к зиме. Не пришел он и по весне, когда сугробы глубокие стаяли. Но это было уже Николке не в горе, а в радость, поскольку отсрочку давало, а с ней и шанс увеличивало все книги прочесть да до заветной, последней добраться.
Так прошло семь лет, семь раз весна на поляну приходила. Превратился писарчук из хлипкого юноши во взрослого мужа, который и в природе небесных светил толк знал, да и одним топором знатную избу срубить мог. Убедили его книги, что человек ученый да грамотный не только головой, но и телом крепок обязан быть. Звался он уже не Николкой, а Николаем Целителем. Так его духи леса нарекли, которые на пятый год его обучения на поляну перед теремом частенько наведываться стали да беседы с ним на высокие темы мироздания заводить. Коль верить их словам, паренек лучше всех, кто когда-нибудь в зале ведунов сиживал, в книгах разбирался, понимал, как организмы живые устроены; быстрее всех мог их от хворей избавить да работать в полную силу заставить. Удачней всех проводил он эксперименты с живой материей и в плавильном деле равного Николаю среди предшественников не было.
К середине седьмого года разобрался бывший писарчук, что за зелье в колдовском котле варилось. Разобрался, посмеялся над собственным прошлым невежеством и огонь больше поддерживать не стал. Обычная болотная вода в чугунке булькала, а не выкипала лишь потому, что каждую ночь слуги-невидимки ее ведрами подливали. Бессмысленная эта работа была нужна лишь для того, чтобы его, несмышленыша, к терему привязать, чтоб он из леса в первую пору заточения обратно в деревню не сбег.
К середине восьмого года покорилась Николе предпоследняя книга. Прочел он ее и вдруг понял, что сам в ведуна превратился, колдуном же богомерзким самого себя назвать язык не поворачивался; да и мерзостей он не творил, ни силам небесным, ни тварям земным не вредил. Ведал он таинства многие, а хозяином его уже давно и мертвяки-стражи, и невидимки-прислужники, и звери лесные называли. Но не все таинства мира познал Николай, не всей мудростью прошлые поколения с ним поделились, не все он ведал – остались еще знания, в черной книге сокрытые.
Целый день с утра до заката ведун лесной вокруг столика с книгой последней ходил. Не решался за нее взяться, боялся, а вдруг не откроется? Лишь когда солнце почти село, отважился ведун сделать решительный шаг, завершить дело, которому семь с половиной лет жизни отдал.
Зажмурил Николай глаза, взялся за кожаный переплет и, набрав в грудь воздуха побольше, осторожно потянул. Поддалась книга черная, открылась, а затем и ведун веки приподнял. Постигло… хозяина лесного горькое разочарование. Хоть страниц в книге много было, но все пустые; все до одной, кроме последней с надписью:

«Знание – меч, и не дело мечу в ножнах ржаветь! Во благо иль во зло, ради спасения иль ради корысти, но меч в бою песнь петь должен, только тогда он живет!
Приведи преемника, Ведун! Не бойся недостойному в руки сокровища бесценные отдать. У кого не душа, а душонка червя, те в лес запретный не захаживают. Л коли и случится такое, то навеки останется недостойный здесь, не сможет он тысячу книг одолеть, не по плечу ему будет эта задача.
Сделай последний шаг, Ведун, и меч свой в жизнь смело неси!»

Долго стоял неподвижно Николай, все не верилось, что труд восьмилетний так закончился. Что ему было делать дальше и где преемника сыскать, такого же простачка, каким он раньше был? Но главное, мучил бывшего писарчука вопрос, а чего же ему хочется, к чему он стремится? Ради чего меч знаний обнажать?
Биться за власть? В ней толку нет! Каждого, кто забрался на вершину горы и надел на голову княжью корону, постоянно мучает страх, что венец могущества слетит, а более молодой и сильный противник его с горы той спихнет.
Деньги, почести, слава? Все это тлен, ради которого и пальцем не стоит шевелить. Деньги можно растратить или потерять в одночасье, а если они надолго при тебе, не дай бог, останутся, то душа зачерствеет и в золотой самородок превратится. Будешь бродить по свету живым мертвецом, наподобие тех стражей, что лес от чужаков стерегут; а жизнь, которой пресытился, станет не в радость…
Красивые женщины, страсть, тихое, семейное счастье? Но меч – не тот инструмент, чтобы за любовь воевать! Покорить своей воле человека можно, да только счастья и покоя это не сулит…

«Нет, если уж возвращаться к людям, то лишь для того, чтобы жизнь их лучше сделать! Чтобы на всем белом свете ни больных, ни сирот не было, чтобы человек человеку другом, а не волком стал!» – решил Ведун и только так подумал, как появился у него за спиной варяг Одварг, тот самый мертвый воин, кто отрядом стражей командовал.
– Хозяин, в лес отрок из деревни заявился, годков пятнадцати… Аж мокрый весь от святой воды! Говорит малец, у барина сынок прихворнул, зелья целебного просит, – произнес закованный в ржавые доспехи мертвец и полыхнул огнем из пустых глазниц.
– Маловат еще… хотя чем раньше начнет, тем больше успеет… Веди его! – приказал Николай стражу, которого уже давно не боялся. – Но пусть он прежде, как и я когда-то, одежу скинет! Только храбрый сердцем и чистый помыслами человек способен собственной душой ради спасения другого рискнуть. Приведи его на поляну, Одварг, а я вскоре выйду.

Грустно Ведуну сделалось. Привычное закончилось, начиналось неизведанное… Что ожидало его впереди, не знал Ведун, и в книжках мудрых того было не прочесть…

Много сотен лет прошло с той поры, как покинул Никола Целитель свою лесную обитель и по миру странствовать отправился. Многих людей от многих печалей избавил, но не затупился, не заржавел меч знания. Говорил мне старик стодвухлетний, что где-то скитается Ведун и поныне, поскольку таинство долголетия ему ведомо. Странствует бывший писарчук в одиночку, но есть другие, подобные ему, ибо Лес Запретный до сих пор нетронутым стоит, и каждые семь-десять лет появляется там новый хозяин.

ПОКИНУВШИЙ ТИХИЙ ОМУТ

Михрютка всегда был невезучим. С рождения. Или, по крайней мере, с раннего детства. Как любил говаривать седой дед Онуфрий, хозяин соседнего болота, он, Михрютка то есть, из этого самого детства еще и не выбрался, и штаны длинные носил незаконно, хотя и перевалило Михрютке уже за третью сотню лет. На деда он не обижался: старым тот стал, кости от сырости ноют, вот и ворчит. Дед Онуфрий раньше был омутником, как сейчас Михрютка. Омутник – это хозяин омута; тот, кто в нем живет и отвечает за все, что в его владениях творится. Смотрит, значит, чтобы вода чистая была; живность, какой положено здесь жить, водилась и размножалась; ну и коли человек какой забредет, то и с ним разобраться надобно. С дурными намерениями пришел – что ж, Лесному царю работники никогда не лишние. А хороший человек в заповедном лесу заплутал или по делу какому пожаловал, так и помочь не грех. Но уж больно в омуте холодно жить. В болоте хоть сыро, но тепло: лежи себе на кочке, грей бока целыми днями на солнышке. А зима настала – забирайся в торфяник и погружайся в спячку. Вот и сжалился Лесной царь над долгожителем Онуфрием, разрешил ему в болото перебраться, болотником стать, хотя оно, болото, по наследству от бабки Гапы Михрютке перешло. А Михрютка и не возражал. Ему по молодости лет холод не страшен, а в омуте места больше, есть где развернуться.
Омут его представлял собой лесное озерцо, круглое, как тарелка, небольшое в диаметре, но глубокое настолько, что все считали его бездонным, хотя дно-то в самом деле у него было – это Михрютка точно знал, бывал там не раз. Живности в омуте почему-то водилось немного и лишь на глубине, не то что в бабкином болоте. Там и лягушки квакают, и жучки всякие суетятся, и пиявки, и комаров полным-полно, и птицы болотные гнезда вьют. Болото Михрютка знал как свои пять пальцев, в смысле, на правой руке, потому что на левой-то у него их шесть. В этом болоте жил он с бабкой с тех пор, как себя помнил. И премудростям всяким колдунья-бабка его обучила. А кто родители его, о том бабка Гапа не сказывала. Когда спрашивал, злилась да в лягушку внука превращала. Бабка-то, она была отходчивая, долго злиться не умела, слава Лесному царю, проквакаешь день-другой в болоте лягушкой – и обратно в свою родную шкуру. Постепенно Михрютка спрашивать разучился; привык, что все вокруг называли его сироткой. И кто дал ему имя, он тоже не знал, так что обижаться было не на кого. Но все равно обидно. Могли бы уж как-то посолиднее назвать. Мефодием, к примеру, или Нафанаилом. А то Михрюта смешно звучит, хотя и так его мало кто называл, все больше Михрюткой кликали, а кто поленивее, тот и вовсе Хрюткой звал или Хрютиком.
Михрютка не был ни рассеянным, ни глупым. Многое умел. А невезение его было в том, что всегда с ним что-то приключалось. И поделать с этим ничего было нельзя: видать, судьба такая. Вот, например, был случай, кикимора с лешим подрались, путника не поделили. Это и понятно, мало кто из людей в лес заповедный сунется, только по большой глупости али по немалой подлости, либо уж по крайней нужде, а перед Царем лесным выслужиться каждый хочет, показать то есть, как он свою вотчину оберегает. Путник-то брел аккурат по границе их владений, леший его к себе в лес заманивает, кикимора к себе в топь зовет. Ругались, ругались, дело до драки дошло. В лесу стемнело, молнии сверкают, гром гремит, щепки с травой да мхом болотным по воздуху летают. Пока они ругались да дрались, путник, отчаянно крестясь, бормоча все молитвы, какие знал, – руки в ноги и ходу! Повезло бедняге, выбрался из леса! А вот Михрютке, как всегда, не повезло, коренья целебные для бабки неподалеку собирал, оказался свидетелем драки. Да еще по малолетству все как есть Лесному царю и выложил. Сколько он потом от лешего с кикиморой бегал да прятался, лучше и не вспоминать. Спасибо бабке – выручила, одного уговорила, другой пригрозила, оставили мальца в покое, а то бы вовсе пропал.
А уж сколько раз его дружок, змей Васька, подставлял, и не сосчитать. Дыхнет огнем неосторожно – кустарник полыхнет, Михрютка тушить кидается, а Васька поскорей улетает, прячется в своей пещере, хитрый он, одно слово – змей. Лесовики подоспеют и ну Михрютку колошматить: раз на месте поймали, значит, ему и ответ держать. Случаев таких было не счесть, вот и пошла о Михрютке слава, как о парне отчаянном и лихом. Аж до Лесного царя слухи дошли. И Михрютка чувствовал себя несчастным, ведь на самом деле был он обычный тихий омутник, комара не обидит. А чутье его особое, от бабки-кикиморы унаследованное, говорило ему, что слава лихого парня сулит ему много неприятностей. Хотя пока было все наоборот. Задирать его опасались, стороной его омут стали обходить. А с тех пор как придумал он девиц в омут заманивать да в русалок обращать, и вовсе уважать стали.
С русалками случайно вышло. Понравилась Михрютке кикимора одна, жила она далековато, почти на самой опушке. Михрютке бегать туда было не с руки. Неподалеку жили семеро братьев-лесовиков, которые только и ждали случая намять кому-нибудь бока. Вот он и стал думать, как бы ему кикимору-девицу к своему омуту заманить. Дед Онуфрий его отговаривал – на что, мол, тебе, парень, эта вертихвостка, да и молод ты еще шашни с девками заводить. Михрютка подумал-подумал да и сказал девице по секрету, что вода в омуте не простая, а заговоренная. Кто ночью в полнолуние в ту воду с головой окунется, получит красоту неувядающую, поразительную и невиданную. Кикимора дождалась полнолуния и полезла купаться в омут, а Михрютка стал за ней подглядывать. Заметила его девица, возмущаться начала, кричать, а Михрютка хоть смутился, но не растерялся, а спросил, как же это она рискнула в чужой дом без спросу залезть? Непорядок это, без ведома омутника в его владениях хозяйничать, за это наказание полагается. Тут уже кикимора стушевалась, прощения попросила да Михрютку поцеловала. На том и разошлись. А водица-то, видать, и вправду целебной оказалась, кикимора похорошела, на радостях не удержалась, шепнула тайну подружке. Та, как водится, еще одной подружке, и пошло-поехало. Все лесные красавицы к Михрюткиному омуту наведываться стали, да не просто так, а с подношениями: кто с медом сладким, кто с ягодами лесными, кто с кореньями съедобными али целебными, кто с припасами, у людей добытыми. Омутник как сыр в масле катался, смекалкой своей гордился. Хотели было кавалеры всех девиц собраться да наглеца сообща поколотить, но Михрютка и тут не растерялся, сказал, что девицам вода красоты прибавляет, а молодцам – силы, только нужно со знанием за дело браться, не лезть в воду как попало. Бить передумали, попросили научить. Научил. Помогла ли силачам лесным водица волшебная, нет ли, того омутник не ведал. Кто же признается, что у него силушки мужской не прибавилось?
Слава о Михрюткином омуте пошла гулять по лесу заповедному, от него по реке широкой да полям золотистым, а там и до людей добралась. Ну, люди сперва к омуту кинулись, конечно, да только Михрюткины владения-то в самой чаще, это тебе не по опушке бродить. Сколько лесных угодий пересечь надо, а у каждого свой хозяин: где лесовик, где кикимора, где леший, где водяник аль болотник. Так что до Михрютки мало кто добирался. Кто со страху пятки салом смазывал, а иных и до смерти запугивали. А тех, кому удалось сюда попасть, уже Михрютка сам определял: мужиков отправлял к Лесному царю, пусть Его Лесничество сам решает, в кого их превратить. А вот девиц омутник в русалок обращать навострился. И так это у него ловко получалось, что все лесовики да водяники с болотниками девушек стали через свои владения к его омуту пропускать. И то сказать, деревенские девушки по характеру смирные, не балованные, рукоделию всякому обучены, старательные да внимательные. Кому неохота такую в жены получить? Так и жил омутник, особо не тужил, но ушки держал на макушке, потому что с детства привык от судьбы-капризницы ничего хорошего не ждать.
Вот как-то раз, прямо среди бела дня пожаловал к омуту добрый молодец. А день был летний, яркий, солнышко так разыгралось в небе, что лучи проникали сквозь самую густую листву, и даже Михрюткин омут, который звали в народе Черным, сверкал и переливался в солнечном свете подобно огромному драгоценному камню. Михрютка такие у Царя лесного видел да у вельмож, изредка в лес забредавших. Дед Онуфрий в соседнем болоте на кочке грел старые косточки да болтал с лягушками. Квакушки и принесли ему весть, что бредет по лесу гость незваный, а им о том сорока натрещала. Сороки везде летают, все видят. А бывает, и ведьма какая сорокой обернется, любопытные они, словно птицы. Дед закряхтел недовольно, поерзал на кочке, в затылке почесал, снова покряхтел и кликнул Михрютку. Лень было старому двигаться, а гость небось к омуту нацелился, так пусть хозяин его и встречает. Как удалось молодцу забраться так далеко в чащу? Скорее всего, погожий летний день тому виной. Кто из жителей лесных по делам разбрелся, кого разморило на солнышке, как вон деда Онуфрия. И лапой шевельнуть им лень. Как бы там ни было, да только добрался незваный гость до Черного омута.
Одет был молодец богато, но не по погоде. Кольчуга на нем новехонькая, на голове шлем; меч, как полагается, у пояса. А вот коня где-то потерял. Потому и запыхался так, попробуй-ка в жаркий день в полном облачении по лесу бродить да сквозь бурелом продираться. Хотя конь тут и не пройдет, так что, возможно, воин молодой и до леса пешком шел. Михрютка молодцу посочувствовал, хотел было уж спросить, что за нужда его в лес привела, да не успел. Как бухнется молодец в омут, ясно дело, сразу камнем на дно пошел. Что уж тут поделаешь? Кто ж в кольчуге да при мече ныряет? Вытащил его Михрютка, доставил к Лесному царю, как положено. Царь как глянет на добра молодца да как нахмурится, аж на солнце тучи набежали. И давай Лесной царь Михрютку ругать, на все лады чихвостить: «Что же ты, такой-растакой наделал, сына царского угробил! Теперь людишки воевать захотят, спокою нам не будет, лес разорят, а уж по деревням и вовсе не сунешься!» Хотел Михрютка возразить, что не виноват он, сам де царский сын в омут бросился, и откуда же знать омутнику простому, что за важный гость к нему пожаловал, да не слушает его Лесной царь, знай себе, ругается. Смекнул тут омутник, что неспроста- владыка гневается, есть, видать, тому причина. Стоит он, молчит, глаза потупил, с владыкой не спорит, ждет, что далее будет. Лесной царь тем временем успокоился малость и спрашивает Михрютку: «Ну, и что делать думаешь?» Тот и предложил царю оживить парня. Велика царская власть, а могущество Лесного царя и того больше. Коли не хочет он добра молодца в свои слуги взять али к делу какому приспособить, отчего бы не вернуть его туда, откуда пришел. «Дело говоришь, – покивал владыка лесной, – но просто оживить мало, он к твоему омуту за помощью пожаловал, а что получил? Вот тебе мое слово: быть тебе у этого человека в услужении, пока ты ему в горе не поможешь да самое заветное желание не исполнишь. А теперь ступай с глаз моих».
Расстроился Михрютка аж до слез, но как тут быть? С владыкой лесным не поспоришь, а то будешь пеньком трухлявым век вековать, пока не сгинешь. Вот она, судьба Михрюткина несчастливая, опять за свое взялась. Забрал он царевича, владыкой оживленного; наказал деду Онуфрию за омутом приглядывать, пока сам домой не вернется, и собрался в дальний путь. Посмотрелся в зеркало водяное, головой покачал – нет, негоже в таком виде царевичу служить, мордочка зеленоватая, пятачок перламутровый, словно раковина, меж пальцев перепонки. Кинулся о сыру землю, обернулся добрым молодцем, вот так-то оно лучше будет. Царевич, видя такие чудеса, вовсе дара речи лишился. Так и молчал, пока из леса не выбрались. Михрютка же решил царевича попусту не тревожить, парню и так досталось. Прочел потихоньку заклинание бабкино тайное, самое любимое, и все мысли царевича у него на лбу проступили, словно написанные, только читать успевай. Бабку-то Гапу из-за этого умения в лесу сильно побаивались, не было возможности от нее что-либо утаить. Шел себе Михрютка, шел, на царевича поглядывал и вот что узнал.
Царевич Матвей был третьим, самым младшим сыном царя Симеона. Царство у Симеона крохотное, делить там нечего, по наследству оно, понятно дело, к старшему сыну перейдет. А младших решил мудрый царь пристроить, поискал по соседям, у кого одни дочери и на выданье. Сначала среднего женил, а теперь и младшенького черед подошел. В соседнем царстве у царя Миколы как раз две дочери на выданье, Варвара да Василиса. Только вот незадача вышла, царь Микола уперся: пока старшую дочь замуж не выдам, к младшей сватов не засылать. А Матвей-то с младшенькой Василисой с самого детства дружил. А потом они полюбили друг друга. Василиса красавицей писаной выросла: стройная, как березка, глаза синие, будто озера лесные, брови соболиные, коса цвета спелой пшеницы в руку толщиной. Нрава приветливого, слова лишнего не скажет, зато улыбнется, как жемчугом одарит.
Старшая же дочка росту невеликого, зато характеру вздорного, спорит со всеми, на возраст да чины немалые не смотрит, иной раз и батюшке царю поперек слово молвит. И видом-то она в батюшку пошла: глаза зеленые, что вода болотная; рыжие волосы все норовят из косы выбиться, на носу веснушки костром полыхают. Огонь-девка, одним словом. Кто же на такой жениться захочет? Тем более зная это чудо аж с самого детства. Но царь Симеон твердо решил: раз должна Варвара первой замуж выйти, стало быть, жениться Матвею на Варваре, и точка. Матвей уперся и ни в какую. Кто знает, до чего бы их спор дошел, кабы не посватался к Варваре принц заморский. Счастливый Матвей уж начал к свадьбе готовиться, да тут новая напасть приключилась: похитил Змей Трехглавый, Чудо-Юдо поганое его нареченную.
Тут покрутил Михрютка головой, трудно стало мысли царевича читать, уж больно путаными они были, одни переживания да страдания. А что у царевича за горе да какова мечта заветная, понятно уже. Теперь поскорее бы мечту его исполнить да обратно в свой омут тихий, пока его обитатели без хозяина не разболтались совсем. Вот присели они отдохнуть, омутник и говорит:
– Так кто же твою невесту похитил? Змей Трехглавый али Чудо-Юдо?
– А разве это не одно и то же? – удивляется царевич.
– Вовсе нет, – поясняет Михрютка, – ежели Васька, то бишь Змей похитил, то идти нам вон к тем холмам, там пещеры его, да и драться вряд ли придется, разве что самую малость. А вот если Чудо-Юдо… У этого красавца характер дюже вредный, да и жить он подолгу на одном месте не любит, поискать его придется.
Подумал царевич и говорит, что Змей Василису похитил, так ему царь Микола сказал, а уж про Чудо-Юдо у него к слову вырвалось. И пошли они к пещерам змеевым.
– А почему же ты, царевич, в омут бросился? – спрашивает Михрютка. – С горя, что ли?
– Что я девка, с горя топиться? – обиделся Матвей. – Силушки прибавить хотел. 
– А что ж доспехи-то не снял?
– Дак Настасья не велела.
Жена царя Миколы померла рано, жениться снова он не захотел, вот Настасья, жена воеводы Аникея ему по хозяйству и помогала, слугами управляла, мамками-няньками командовала да за царевнами приглядывала. Знал Михрютка эту Настасью, была она колдуньей и по слухам доводилась даже родней, правда дальней, Лесному царю. Странный же, однако, совет дала она Матвею. Ладно бы такое сказала бабка деревенская, неграмотная, а уж колдунья-то – женщина образованная. Хотя трудно понять ведьму, всю жизнь среди людей прожившую, к тому же и ведьмой-то была она лишь наполовину.
Дошли они до пещер, велел Михрютка царевичу уши заткнуть да как свистнет молодецким посвистом, аж ветер пронесся, деревья молодые к самой земле пригнуло, а холмы окрестные содрогнулись. Выскочил из пещеры Васька-змей, ругается: кто ж это, мол, такой смелый выискался, его жилище рушить? Вышел тут вперед Матвей-царевич, руку на меч положил, ну, ни дать ни взять богатырь, только головой потряхивает да говорит излишне громко. Видать, от посвиста Михрюткиного ему уши-то заложило. Прокричал царевич Ваське, чтобы он такой-сякой царевну отпустил, Васька в ответ на него огнем дыхнул, не сильно, так, для виду. Одна голова грозно смотрит, черный дым в небесную синь пускает, а две другие потихоньку ухмыляются. Царевич отскочил с перепугу, а Васька над ним еще пуще издевается, на честный бой вызывает. Какой уж тут может быть честный бой, когда противник тебе не ровня? Матвей-то по сравнению с Васькой – что дите малое, неразумное. «Не нравится мне все это, ох, как не нравится», – подумал Михрютка, вздохнул тяжело, подошел к царевичу, подул на него тихонько, пошептал что-то себе под нос да и говорит Матвею, чтобы тот на бой шел смело, ничего не боялся. Кроме огня, нет у Змея оружия, а огонь царевичу не страшен теперь. Васька-то дружка не признал в человеческом обличье, конечно, пригляделся, так узнал бы, но кто ж к слугам-то приглядывается? И настал Михрюткин черед ухмыляться.
Дыхнул Васька огнем, а царевичу хоть бы что. Продолжает на Змея наступать да еще мечом размахивает, того гляди поцарапает. Васька ничего не понимает, уже тремя башками крутит, огнем во все стороны плюется, а противник его не горит, да и земля вокруг не полыхает. Запал у Змея кончился, пасти уже только дым черный отплевывают, а Матвей осмелел, на шею змеиную мечом нацелился. Васька разозлился, кончиком хвоста махнул, меч у царевича выбил да отбросил подальше, от греха. Вот тут-то и заинтересовался наконец Змей, кто же это скромно в сторонке стоит да на него поглядывает. Узнал, аж все три головы дружно выругались с досады.
– Что ты, Михрютка, голову мне морочишь? – обиженно загнусавил дружок. – Сказал бы сразу, что тебе девка нужна, я бы мигом отдал это сокровище. Самому не терпится уже от нее избавиться. Надоела, слов нет. Поджарил бы, да запрещено.
Тут Васька пасть-то прихлопнул, понял, что проговорился, а две другие головы на провинившуюся зашипели.
– Кто же это тебе запретил? Ты же у нас вроде сам по себе, никто тебе не указ.
– Вот-вот, – проворчал Васька, – сам по себе, каждый обидеть норовит. Царь лесной меня попросил девицу у себя подержать, но вреда ей никакого не чинить, а отдать тому, кто за ней явится, но не просто так отдать, а, как положено, после сражения. А мне за это на лугах, что к лесу прилегают, охотиться разрешил. Так что зря ты старался, молодца этого заговаривал, я бы ему ничего не сделал. Вдруг за дочкой-то царской никто больше не придет? Что же, она так у меня и останется? Нет уж, пришли, так забирайте!
Дунул тут Васька на склон, кустарником диким поросший, отъехала часть горы в сторону, открылся вход в пещеру. Оттуда раздавались отчаянные крики да вопли, призывавшие на три Васькины головы всевозможные несчастья. «Выходи уже!» – рявкнул Васька, и из пещеры, не заставив себя долго ждать, выкатилась шариком невысокая, крепенькая девица с пылающими на носу веснушками и растрепанной рыжей косой. Выскочила – и на Ваську с кулаками. Змей ловко увернулся, подальше отскочил на всякий случай, а Михрютка с царевичем так и ахнули: да это ж вовсе никакая не Василиса, а сестрица ее старшая, зловредная да ехидная, Варвара. Царевна тоже Матвея узнала – и ну его ругать: разве у царя-батюшки силачей в дружине нет, дочь из плена вызволить, что надо непременно у соседей помощи просить. Матвей попытался возразить, но вышло только хуже. Распалилась девица, пуще прежнего стала царевича бранить.
– Вась, а Вась, – шепнул дружку Михрютка, пока Варвара с Матвеем препиралась, – ты ничего случайно не перепутал? Ту ли девицу-то похитил?
– Какую просили, такую и похитил, – огрызнулся тот. – Забирайте, нечего привередничать. Другой-то все одно нету, а я пойду посплю денек-другой, надоело это чудо рыжее сторожить. Устал, сил нет. – И закрылся у себя в пещере, ни входа, ни выхода не видно.
Задумался Михрютка. По-любому Варвару нужно батюшке вернуть. Но как же тут быть? Если Матвей ее спаситель, стало быть, ему на ней и жениться. Это всем известно. Как же горю-то его помочь? Думал Михрютка, думал, аж голова заболела. А Варвара с Матвеем все ругаются. Надоело это омутнику, прикрикнул на них слегка. Матвей-то сразу умолк, а девица строптивая еще больше расшумелась – где это, мол, видано, чтобы слуги командовали да господам указывали. Дунул легонько омутник на девицу, и потекла у нее изо рта вода ручейком. Как только рот закроет, вода течь прекращает, как откроет, сказать что-то захочет, так вместо слов веселый ручеек журчит. Варвара глаза выпучила, что жаба болотная. Раздулась от злости, покраснела, того гляди, лопнет, так ей невтерпеж высказаться, а не может. Матвей от смеха по траве катается, забыв про царское звание и соответствующее ему поведение, так ему понравилось, что хоть кто-то сумел Варваре рот заткнуть.
Пошли они все вместе к царю Миколе. Варвара надулась, но молчит, рот открыть опасается. Матвей-царевич пригорюнился, думы тяжкие его одолевают. А Михрютка тишиной наслаждается да прикидывает, как дальше быть. Путь неблизкий, солнышко уже к закату клонится, а они все идут да идут. Попалась на пути деревенька. Михрютка хотел ее стороной обойти, а Варвара вдруг его за рукав потянула, смотрит жалобно, а рот открыть боится.
– Говори уж, – усмехнулся омутник, – только чур по делу, да помни: захочешь обругать кого али поучать станешь – вновь вместо слов ручеек побежит.
И говорит ему тут Варвара, что живет в деревеньке этой нянюшка ее бывшая, Пелагия, которая еще при матушке их с Василисой нянчила, а потом то ли состарилась, то ли с Настасьей не ужилась, но отправили ее на покой в деревню. Василиса-то помладше будет, она няню и не помнит совсем, а Варвара помнит и скучает по ней. И попросила Варвара Михрютку в деревню заглянуть, с нянюшкой Пелагией повидаться, когда еще ей, царевне, такой случай выпадет. Не вольны царевны, куда хотят, ходить да терем без спросу покидать. А тут вот она, деревенька-то, совсем рядом.
Михрютка такому повороту дела даже обрадовался. Он-то, конечно, хоть днем, хоть ночью сквозь любой лес пройдет, через любую реку переправится, а царевна? Она небось балованная, изнеженная, темноты боится, да и устала, поди. И Матвею отдых не помешает, а Михрютка тем временем подумает, как лучше поручение выполнить. Нянюшка Пелагия Варваре обрадовалась: обнимает ее, в горницу ведет да за стол сажает. И Матвея с Михрюткой как дорогих гостей привечает, к столу приглашает. Хотел было омутник отказаться, не дело это, слуге за одним столом с детьми царскими сиживать. Но тут его Варвара удивила, сама за стол усадила, нянюшке перечить не велела. Сидят они за столом, Пелагия на царевну никак не налюбуется, а возле омутника кошечка пестренькая вьется, так и трется об него, так и мурлычет.
– Гляди-ка, – покачала головой Пелагия, – знать, приглянулся ты ей, а Мурке моей редко кто нравится.
Вот наступила ночь, отправился Михрютка на сеновал спать, а кошечка за ним увязалась. Лежит он, звездами любуется, ночь теплая выдалась, ни ветерка, на небе ни облачка, как вдруг будто задремал он и слышит рядом голос бабки Гапы. Он собственными глазами видел, как бабка под дождичком заколдованным растаяла, а Михрютку успела в дупло дуба столетнего запихнуть. Лет полета назад то было. В ту пору как раз чудища заморские в лес пожаловали да свои порядки наводить стали, но наши тоже не лыком шиты, показали супостатам, кто в лесу главный. Чудищ изгнали, но и своих полегло немало. И бабка его, кикимора Агриппина тоже. И говорит ему во сне бабка Гапа: «Спустись к колодцу, колодезника кликни, а как отзовется, так скажи: «Братец Антип, покажи, куда идти», а после делай, что он скажет».
Вот подходит Михрютка к колодцу, зовет Антипа да говорит ему слова заветные. Колодезник отвечает: «Прыгай в колодец, ничего не бойся, по сторонам не гляди, только вперед смотри. Да помни: как бы страшно тебе ни было, глаза не закрывай и не моргай, пока не увидишь ответ на свой вопрос. А как увидишь, сразу глаза зажмурь».
Прыгнул Михрютка в колодец: вокруг темно, внизу чернота, летит он долго, а дна все нет и нет. Потом вдруг вспышка яркая сверкнула, он от неожиданности зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что стоит на высокой скале, внизу море бурное плещется, а перед ним – ворота в замок. Да не замок то, а крепость неприступная; охраняют ее скелеты в воинских доспехах, и внутрь птица незамеченной не пролетит, мышь не проскользнет. Не успел Михрютка так подумать, как оказался посреди богато убранной залы, вокруг каменья драгоценные сверкают, птицы диковинные заморские в клетках золотых сидят, у дальней стены возвышается золотой трон, а на нем сидит человек в богатых одеждах.
Перед ним стоит красавица писаная, а из глаз ее ясных слезы на пол капают, а как пола коснутся, так в бриллианты превращаются.
– Плачь, красавица, плачь, – насмехается над ней вельможа, – чем больше ты плачешь, тем богаче я становлюсь.
– Мой жених меня спасет, – вытирая слезы, говорит девица.
– Он попытается, не сомневаюсь, – кивает вельможа, – да только мне того и надобно.
Тут понятно стало Михрютке, что вельможа этот – чародей могущественный, а красавица – царевна Василиса. Он прислушался.
– Почему это? – У девицы от удивления аж слезы высохли.
– Жених-то твой мне ни к чему, – махнул рукой чародей, – мне слуга его нужен. Будешь умницей, поможешь мне, может, и отпущу тебя с Матвеем твоим.
– Чем же я могу помочь? – удивляется царевна.
– В замок мой спасители твои войдут, я им препятствий чинить не стану. Да вот выйти не всем удастся. Как явится за тобой суженый твой, ты навстречу выйдешь, на чародея злого, как водится, пожалуешься, поплачешь. А потом у слуги его камешек малый с шеи снимешь. Камешек – простой самоцвет, не яхонт, не бриллиант, висит на обычном шнурке шелковом. Что хочешь делай, но камешек этот добудь, хоть уговорами, хоть хитростью женской. Как только его мне отдашь, так я вас и отпущу. Поняла ли меня, красавица?
Что царевна ответила, Михрютка уже не расслышал, вновь ослепила его вспышка, зажмурился он и оказался опять возле старого колодца, а рядом бабка Гапа стоит. «Чародея того Некросом звать, а дорогу тебе кошка покажет», – сказала бабка, по голове Михрютку как в детстве погладила и пропала, словно и не было ее.
Проснулся омутник на сеновале, смотрит: уже заря занимается, под боком у него кошка Мурка пригрелась. Не может он понять, сон то был или явь? А камешек-то на шнурке шелковом с самого детства у него на шее висел. Красивый такой камешек, желто-зеленый, с прожилками, на воду болотную в солнечный день похожий. Формы необычной, с одной стороны – камень как камень, водой обточенный, Михрютка возле реки много таких видал, а с обратной стороны – ровный будто поле, словно отрезанный. Бабка Гапа ему строго наказывала, никогда камешек тот с шеи не снимать. Михрютка так к нему привык, что и думать о нем позабыл.
Поутру отвел Михрютка царевича в сторонку, рассказал ему, где Василису искать. Стали в дорогу собираться. Варвара и говорит, что вместе с ними пойдет сестрицу из беды вызволять. Знать, подслушала их разговор шустрая девица. Нехорошо, а еще царевна! Михрютка только головой покачал. Хотела было Варвара по привычке выругаться, да изо рта у нее вновь вода ручейком побежала. Захлопнула царевна рот, и от обиды вода у нее из глаз аж в два ручья полилась. При виде этого нянька Пелагия и говорит Михрютке: нельзя, мол, им сейчас к царю Миколе, ничего из этой затеи хорошего не выйдет, лучше уж Варвару и правда с собой взять. Она помехой не будет, а может, и пригодится, она девица умная да не ленивая, хоть и дочка царская. Тут Мурка к Варваре подбежала, об ноги ее потерлась, утешает, значит. Так они все вместе в путь и двинулись. Кошечка впереди бежит, только в лесу Михрютка ее за пазуху сунул. Жалко ему стало, что она в лесу по иголкам да шишкам еловым неловко лапками ступает. Долго ли шли, коротко ли, вышли к большой реке. Река та в синее море впадала, а за морем как раз замок чародея Некроса и находился.
Стал омутник у местного водяного разрешения спрашивать, чтобы силы реки помогли им до места добраться, а водяной то ли нраву был зловредного, то ли скучно ему было, да только закапризничал: вот отгадаете загадку, разрешу реке вам помочь, а нет – ступайте подобру-поздорову. «На синем пастбище рогатый пастух овец стережет – что это такое?» – спрашивает водяной. Призадумался Михрютка. Может, рак-рогач косяк рыб пасет? О чем еще может водяной загадать? Тут вдруг Варвара вперед выскочила. «На небе синем месяц и звезды», – молвила царевна и хотела уж было еще что-то добавить, огоньки-то лукавые так в глазах зеленых и загорелись, да вовремя спохватилась, язычок прикусила. Водяной закивал довольно, рукой махнул, поднялась в реке волна огромная да и застыла. Говорит хозяин речной: «Вот вам карета моя, садитесь, мигом до места домчит». Взошли путники на волну, глазом моргнуть не успели, а они уже на берегу морском, на скале высокой перед воротами замка. Все как во сне Михрюткином. Скелеты в доспехах ворота охраняют. Царевич Матвей меч из ножен выхватил – и на них. Михрютка тоже за дубинку взялся, да только не особо напрягается, силы бережет, помнит, что во сне чародей сказал: в замок-то он их пропустит, а вот обратно… Стражники от ударов рассыпаются, царевич вперед торопится, а омутник все оглядывается. Смотрит, а скелеты вновь на посту стоят как ни в чем не бывало и в погоню за ними не кидаются, знать, приказ такой получили. Варвара с кошкой на руках за спиной у Михрютки прячется и тоже все назад оглядывается. Оказались они в той самой зале, что Михрютка во сне видел. Только пуст трон золотой, и царевна Василиса им навстречу не торопится.
Вдруг кинулся царевич Матвей к статуе золотой, что у стены стояла, застонал жалобно, меч в сторону отбросил. Мурка с рук у Варвары спрыгнула, кинулась к царевичу да опоздала: успел он золотую статую Василисы обнять, да сам, как только до нее дотронулся, в такую же превратился. Знать, не согласилась царевна чародею помогать. Громкий хохот раскатился по зале, глядь – а на троне уже чародей сидит, довольный, что хитрость его удалась, попался Михрютка в ловушку. Мурка зашипела, спину дугой выгнула, шерсть дыбом подняла. Посмотрел на нее чародей, нахмурился, молнию метнул, да промахнулся, к счастью. Еще одну молнию метнул чародей. Вдруг Варвара к кошке бросилась, схватила ее да бегом. «Брось кошку», – кричит чародей, он уже злиться начал, преградил путь Варваре, темнее тучи грозовой. Но в царевну почему-то не стал молниями кидаться и Михрютку, который на ее защиту кинулся, тоже просто в сторону отшвырнул, будто котенка беззащитного.
Тут уж и омутник разозлился. Тихий-то он, конечно, тихий, но тоже кое-что умеет. Пол под ногами чародея вдруг стал болотом вязким. Усмехнулся Некрос, в сторону отскочил, зато Варвару схватить не успел. А Михрютка вдруг оказался в огромном стеклянном шаре с водой, точно рыба какая-то, тьфу! Бьется омутник о стенки, шар разбить старается, а чародей тем временем уже царевну догнал. Варвара из последних сил кошку на плечи Матвею кинула, и стала Мурка тоже золотой. «Ой, хитра царевна», – рассмеялся чародей. Протянул он руку к Варваре, да в тот самый миг Михрютка из шара выбрался. «А ты пока отдохни», – крикнул ему Некрос и руку в его сторону вытянул. Соскочила с пальцев чародея змейка сверкающая. В это время Варвара бросилась вперед, змейка нечаянно на нее и попала. Царевна и глазом моргнуть не успела, как лягушкой стала. Подхватил Михрютка Варвару и бежать. Некрос за ним, заклинания выкрикивает, омутник на ходу защищается. Вокруг клубы дыма от заклинаний колдовских, пол под ногами дрожит, бежит омутник что есть сил и думает: «Ничего себе, выполнил задание владыки лесного. Царевича Матвея загубил, царевну Василису не спас. Другая царевна, вон, в кармане сидит, от страху даже квакнуть не может, кошку и ту потерял. Какой же я после этого житель лесной? Не каждый человек так напортачить сможет». Скрылся Михрютка от чародея за поворотом, да на секунду к стене прислонился, дух перевести. Задел плечом камень выступающий. Тот вдруг повернулся, открылся в стене ход тайный. Побежал омутник по лабиринту каменному, слышит, сзади грохочет что-то; видать, чародей его догоняет. Заскочил Михрютка в дверь приоткрытую, оказался в какой-то комнатке. Хотел уж, было, обратно выскочить, да взгляд его на шкатулочку упал, маленькую, неприметную. Стоит себе на столике, а на крышке у нее – камень, точь-в-точь как у Михрютки на шее. Любопытно стало омутнику, как будто подначивают: возьми шкатулку, возьми шкатулку. Взял он ее, а чародей уже в дверях стоит, кричит страшным голосом: «Не трожь!» Тут камень со шкатулки Михрюткину половинку стал к себе притягивать. Михрютка ничего и поделать не смог, даже понять ничего не успел, а шнурок с его шеи сам собой соскользнул, два камня соединились да в один слились.
Засветился камень ярко-ярко, омутник глаза зажмурил, а когда открыл их, увидел, что шкатулка у него в руках распахнулась, а чародей на месте застыл и стал совсем прозрачным. Замок зашатался. Кинулся в страхе Михрютка к двери, а там чародей. «Эх, была не была», – подумал омутник да сквозь чародея пробежал, словно сквозь туман. Некрос и вправду в призрака превратился. Да и замок на глазах таять стал. Бежит Михрютка, торопится, через ступеньки перепрыгивает, что прямо у него под ногами туманом исчезают. Добежал до тронной залы, подбежал к золотым статуям, думает: «Либо всех спасу, либо со всеми пропаду!» Обхватил свободной рукой статуи, прижался к ним и стал заклинание читать. Тут поднялся вихрь, подхватил Михрютку, закружил вместе со статуями. Все вокруг в туман превращается, вихрь туман втягивает, и тот в шкатулке исчезает. Понял он, что нельзя ему шкатулку из рук выпускать, иначе конец, станет бедный омутник таким же, как чародей.
Очнулся Михрютка на зеленой травке, над ним по небу голубому белые облачка проплывают, ветерок свежий его обвевает, где-то неподалеку море плещется. А он рукой шкатулку к себе прижимает да так крепко, что аж пальцы побелели. Шкатулка захлопнута, а на крышке все тот же камень зелененький, только уже целый и не светится боле.
– Очнулся, милок? – спрашивает бабка Гапа.
– Откуда ж ты взялась? Ведь я своими глазами видел…
– Глазам-то не всегда верить можно, – усмехается бабка Гапа, – а ушам и вовсе почти никогда. Опасно мне было с тобой оставаться, чтобы беду на тебя не навлечь. Вот и ушла жить в родные края, Пелагия-то мне родней доводится, предки ее дальние семьей моей были. А за тобой приглядывала потихоньку. То птицей, то лягушкой, а в деревне вот кошкой Муркой.
– Так это ты была?
– А ты и не догадался? Эх, молод ты еще, неразумен, хоть и царь.
– Какой же я царь, бабушка? Ты же ведаешь, омутник я.
– А ты на себя посмотри.
Глянул Михрютка, а на груди у него, там, где раньше камень висел, листочек дубовый золотом горит – знак власти царской. И рассказала ему бабка Гапа все, что знала.
Могущественным чародеем был Некрос. Много зла сотворил он за долгую жизнь. Много бед принес. Целое войско мог убить одним взглядом, а потом оживить мертвецов, чтобы служили ему верой и правдой. Не только люди погибали от рук Некроса, но и ведьмы, и колдуны, и обитатели лесные, полевые да домовые, что люди «нечистой силой» кличут. Никому не было спасения. Но как-то раз не повезло и Некросу. Захотел он быть владыкой не только на суше, но и на море. Прогневал царя морского, слуг его верных убивая. Царь морской поднялся из глубин, а вместе с ним волны огромные на сушу обрушились, все живое на своем пути сметая. И наложил царь морской на Некроса заклятие страшное, заключил его вместе с замком и всеми слугами в шкатулку малую да камнем волшебным запечатал. А шкатулку ту с собой на дно морское забрал.
Много воды утекло с тех пор, стали эти страшные события забываться. Как шкатулка из морского царства исчезла, бабка Гапа не ведала, а только забрел в лес их заповедный, где отец Михрюткин владыкой был, человек один. Он эту шкатулку под деревом и закопал, а леший ее вырыл и Царю лесному доставил, как положено. Не ведал владыка, что делает, открыл шкатулку. Сила в нем была немалая, и камень ему покорился. Выпустил он нечаянно Некроса на свободу. Поначалу ничего и не понял: из шкатулки дымок вылетел да испарился. А вот на шее у Царя лесного шнурок появился, а на нем – половинка камня-ключа. Смекнул тут царь, что шкатулка-то непростая. Только прежде чем он догадался, Некрос одного из слуг его нерадивых подкупил, тот шкатулку у владыки и выкрал. А потом и пошел чародей на лес заповедный войной. Хотел, значит, камень тот вернуть, чтобы никто уже его обратно в ящичек не загнал. А у камня еще один секрет был: нельзя его было ни выкрасть, ни отнять, только в дар получить либо обменять. Много тогда обитателей лесных полегло. Среди них и владыка, отец Михрютки. Но вот камня у него не оказалось, передал он ключ царице, а та перед битвой последней сыночку малому на шею повесила да укрыла Михрютку в болоте у бабки Гапы. Агриппина-то царю не родня вовсе, что за сиротку она в болоте приютила, о том никто не ведал, после битв жестоких сироток в лесу много осталось. А на знак царский, что на груди у Михрютки горел, заклятие было наложено: покуда камешек волшебный на шее у него висит, листочка золотого не видно. Так погибли Михрюткины родители, а Трифон, который шкатулку для Некроса выкрал, владыкой лесным стал, не без помощи чародея, разумеется. Так что на роду Михрютке было написано с Некросом сразиться.
Как повзрослел он, бабка ему болото и оставила, чтобы Трифон на какую другую службу его не определил. Чем дальше Михрютка от Царя лесного, тем позже тот камень волшебный у него на шее разглядит. А камень Трифон все время искал. Потому и чародей в наши края не совался боле до недавнего времени, пока в облике принца заморского к Василисе не посватался. Тут и понятно стало, что обнаружил Трифон пропажу. «Да, не к Варваре, а именно к Василисе, – отмахнулась бабка в ответ на Михрюткин немой вопрос, – я, чай, из ума еще не выжила». Царь-то Микола, шишка еловая, как рассуждал: выдам замуж Василису за принца заморского, Матвею придется на Варваре жениться, куда ему деться-то. А Настасья-колдунья его и надоумила, как это дельце ловчее обтяпать. Пусть, значит, Васька-Змей Варвару в пещере подержит, а Матвею сказать – похитил, мол, Змей поганый его суженую, но имени не называть. А как освободит Матвей Варвару, так, стало быть, по всем законам ему на ней и жениться. А Василиса к тому времени уже за морем будет. Только не знал царь Микола, за кого дочь младшую замуж выдает. Зато Настасья с Трифоном знали, что делают.
Предсказала Трифону древняя колдунья из подземных пещер, что одна из дочерей царя Миколы ему жизнь спасет, а другая – трон отберет, но не сказала, какая именно что сделает. Он бы давно от девчонок избавился, да спасительницу будущую погубить боялся. Оттого он и Настасью к царевнам приставил. Долго Настасья к девушкам приглядывалась, покуда не решила, что Василиса для Лесного царя опасна, кому ж трон занять, как не красавице писаной, к чьей красе ни бедный, ни богатый, ни простой, ни знатный, ни человек, ни обитатель лесной равнодушным остаться не может. А тут как раз Трифон камень-то и обнаружил, а вместе с камнем и наследника законного. Вот и решил он одним махом двух зайцев убить. Знал, что Матвей пойдет Василису спасать. Знал и то, что одному царевичу до Василисы не добраться, а вот если омутник ему помогать станет, то попадут они к чародею, там и погибнут. Так бы по его и вышло, кабы не две старушки, коротающие свой век в тихой деревеньке, да кабы не Варвара, что за Михрюткой увязалась. Вот она пророчество и исполнила, закрыла собой наследника, спасла; тем самым трона Трифона лишила, который он незаконно занял.
Тут вспомнил Михрютка про спутников своих, головой по сторонам завертел. Бабка улыбнулась, в сторону моря посмотрела. Михрютка тоже глянул, а там на бережке сидят в обнимку Матвей с Василисой и ничего вокруг не видят, друг на друга не налюбуются. Порадовался Михрютка чужому счастью, подумал с гордостью, что с заданием-то владыки лесного он все-таки справился: и в горе помог, и мечту заветную исполнил. Матвей-то теперь царю обеих дочек вернет, значит, может на любой из них жениться, все по закону. Обеих? А где же Варвара-то? Что же ее не видно, не слышно? Вновь стал Михрютка оглядываться – нет нигде Варвары. У бедняги аж в глазах потемнело. Вспомнил он, как по лабиринту каменному мчался, по ступенькам тающим прыгал с бедной лягушкой, что ни жива ни мертва от страху в кармане его сидела. Неужели выронил царевну? Неужто сгинула Варвара в замке чародейском? А бабка-то Гапа права: кабы не увязалась за ними Варвара, не победить бы им чародея. Ведь она им жизнь спасла: и бабке, и Михрютке. Слезы навернулись на глаза омутнику, тут уж бабке жалко его стало, мысли-то Михрюткины она и без заклинаний давно читала. Потянула она его за руку, отвела в сторонку да под кустик указала. Сидит там, в тенечке, лягушка, взгляд печальный.
– Как же так, бабушка? – Михрютка спрашивает. – Ведь развеялось колдовство, и статуи ожили, а Варвара почему лягушкой осталась? Что же делать-то?
– Эх, Михрютка, глуповат ты еще для владыки, – снова посетовала бабка, – али мало сам в шкурке лягушачьей бегал?
– Так это ты Варвару заколдовала?
– Я, милок, я, только не напрямую заколдовала, а защиту от чар колдовских поставила. Это значит, как только кто на царевну чары навести попытается, так станет она лягушкой, а лягушку чары не берут.
Глядит Михрютка, а на месте лягушки уже Варвара сидит, глазами хлопает и молчит, с Михрютки взора не сводит.
– Ты говори, не бойся. – Бабка ее подбадривает. – Я с тебя все заклятия-то сняла.
Поблагодарила царевна бабку и снова замолчала, видно, привыкла уже рот на замке держать.
Посмотрел омутник на шкатулку, потом на Агриппину. Она плечами пожимает: ты, мол, царь теперь, тебе и решать. Пошел Михрютка к морю синему, с поклоном к владыке морскому обратился.
Вынырнула тут русалка прекрасная, дочка царя морского, взяла у Михрютки шкатулку, героем его назвала и вручила ему ожерелье из жемчужин редких – подарок владыки морского. Михрютка ожерелье сразу Варваре подарил. Ведь если подумать, это она всех спасла, когда Михрютку собой прикрыла. Только русалка в глубинах морских скрылась, подкатила к берегу волна-карета да обратно путешественников в мгновение ока доставила.
И пути их разошлись. Матвей-царевич отправился дочек царю Миколе возвращать, Агриппина в деревеньку свою вернулась, чтобы поскорее Пелагию успокоить, новости радостные ей сообщить, а Михрютка в родной лес направился. Слухи-то, что птицы, летают, опередили омутника бывшего, а теперь Лесного царя. Все обитатели лесные ему в ноги кланяются, владыкой величают. Трифон-самозванец бежать пытался, так его лешие отловили и к владыке новому доставили. Михрютка думал, что и Трифон, и Настасья вместе с замком колдовским испарятся, но они-то призраками не были, так что пришлось обоим ответ держать за козни свои. Видал Михрютка во дворце у чародея птиц чудных, разноцветных, что человечьим языком разговаривают. Понравились ему птицы те, вот в таких он Трифона с Настасьей и обратил. Посадил их в клетку золоченую, да и подарил Матвею с Василисой на свадьбу. Василиса тоже пророчество исполнила, Трифона, из клетки сбежавшего, у повара царского отобрала, который за ним по двору гонялся с криками: «Суп сварю из петуха заморского!» Михрютке о том бабка Гапа поведала, сам-то он лес не покидал, негоже владыке лесному подданных без присмотра оставлять.
Жизнь лесная наладилась потихоньку. Поначалу хлопот у нового царя было много, но постепенно стало и у Михрютки свободное время появляться, а вместе с ним и тоска непонятная. Вроде все есть у владыки, а чего-то не хватает. Все чаще уходил он к омуту своему бывшему, за которым по старой памяти дед Онуфрий приглядывал. Сядет на берегу и развлекается, картинки на глади зеркальной смотрит. То замок чародея ему вода покажет, то как царевич Матвей с Васькой сражался, а всего чаше – царевну Варвару. Смотрит на нее Михрютка и каким-то своим тайным мыслям улыбается. Потом картинки с глади водной исчезнут, вздохнет он тяжело и отправится к себе в хоромы царские.
Вот приходит он как-то опять к омуту и видит: появилась там хозяйка новая. Сидит на берегу озерца кикимора незнакомая, волосы огнем полыхают. Нахмурился владыка лесной: что за непорядок в его владениях? Как это так, кто же это посмел омут занять без его ведома? Только он решает, кого куда определить, а самозванцы наказания строгого заслуживают. Стал размышлять Царь лесной, в кого ему кикимору нахальную превратить. Вдруг обернулась она и лукаво так на царя посмотрела. А глаза зеленые, что вода болотная, и на шее у кикиморы ожерелье из жемчужин редких. Улыбнулась она владыке, шагнула ему навстречу, и он ей в ответ просиял, но краем глаза успел-таки заметить, как мелькнул за кустами кончик пестрого кошачьего хвостика.

ПРО РЫЦАРЯ ВОЛЬНОГО ДА ДЕСЯТНИКА МИТРОФАНА

Когда чело разбито и кровь на рукаве, 
Когда с коня сползаешь и клонишься к земле, 
Когда рука немеет и затуманен взор, 
То волей иль неволей заключишь договор. 
. 
Будь ты воякой знатным, зеленым новичком, 
Сперва бреди на отдых, а подвиги потом! 
Коль силы на исходе, не рвись, а подожди, 
Ведь нет конца у Славы и Ратного Пути! 

Еще и года не прошло, как отшумела кровопролитная война. Пошел с мечом на Далечье западный сосед, но остановили его дружины княжеские. Уберегли славные воины родные земли от разорения, а народ от поругания. Суровым испытанием была зима после жестоких ристалищ, ведь люду погибло без счету, много добра в пожарищах сгорело, да кони боевые вытоптали почти весь урожай. Трудно было дальчанам голод и холод превозмочь, но сдюжили, перетерпели невзгоды, а по весне, как водится, жизнь в прежнее русло потихоньку вошла. Поля заново засеяли; на пепелище новые дома построили. Дружины, в боях поредевшие, новыми ратниками пополнились, правда, не столько своими, сколько наемниками пришлыми, инородным сбродом, которому было все равно, за кого и за что воевать, лишь бы деньги исправно платили.
Снова зашумели базары, оживилась торговля, и стали приходить в городок Динск, единственный порт Далечья, купеческие корабли. Все вроде было как прежде, как до лютой войны, только в том и дело, что «вроде бы»… Пожаловала на многострадальные земли новая беда. Выползли из глубин лесов дремучих чудовища, которых ранее никто не видывал, и принялись не только крестьян, в чащу заблудших, губить, но и на целые деревни нападать. Не поспевали дружинники княжеские и границы от недругов коварных охранять, и деревни от набегов тварей свирепых оберегать. Нужно было как-то с этой напастью бороться, но не ведали советники княжеские путей избавления…

Однажды туманным холодным утром прибыл в гавань Динска корабль; обычное неповоротливое грузовое судно, на котором купцы из западных земель плавают. Береговая охрана, как указом княжеским предписано, на борт поднялась трюмы проверить. Проводился досмотр тщательно, поскольку заморский купец под флагом как раз того королевства плавал, с которым дальчане только что воевали. Бегали солдаты по палубе, по трюму, тюки вскрывали да мешки с зерном пиками все истыкали. Ничего служивые из запрещенных к ввозу товаров не нашли, а поэтому разрешили причалить, на якорь стать, пассажиров высадить да разгрузкой заняться.
С охотой принялись моряки за работу, надоело им по водам бурным скитаться, хотелось как можно быстрее дела закончить да на берег сойти. Наблюдал за прибытием судна сам городской глава, Емел – Одортов сын. Мужчина солидный, почтенный, сам из торгового сословия вышедший; наблюдал не потому, что портовым чинам не доверял, а поскольку корабли-то редко прибывали: какое-никакое, а развлечение. Каждый прибывший корабль встречал управитель и каждое далеченское судно лично в путь провожал. Видимо, вспоминались ему годки юности, когда сам с грузами в дальние страны хаживал.
Хоть и опытен глаз Емела, но неладное не сразу приметил. Сошли с корабля всего шестеро пассажиров, не считая купца с подручными. Обычное дело, в Далечье гости с запада иль с войной, иль по денежным надобностям жаловали.
Цель прибытия четверых не вызывала сомнений. Латаные-перелатаные, кожаные нагрудники надеты поверх видавших виды кольчуг; простенькие стальные шлемы со следами ударов от топоров и дубин; мечи со стертыми рукоятями, свободно болтающиеся на отвисающих поясах; да рожи, одна страшнее другой, разукрашенные свежими синяками и старыми шрамами. Одно слово – наемники, безродные, угрюмые бродяги, коих привечал в последнее время далеченский князь. Мастера ратного дела, не нашедшие щедрого хозяина на родине, прибывали продать свой острый меч и крепкую руку в Далечье. В трудные времена они нужны были князю, им же не требовалось ничего, кроме денег, выпивки да разгульных девок. Наемники вели себя тихо, не буйствовали вне кабаков и не задевали без надобности мирный люд. Тот относился к инородцам с молчаливым презрением и изредка общался с ними на торгах да на базарах.
За четверкой наемников на далеченский берег сошла парочка невзрачных монахов в длинных рясах с опущенными на глаза капюшонами. Зачем в Динск из года в год жаловали инородные богомольцы, дальчане так и не могли понять. Пришлые священнослужители едва говорили по-далеченски, но почти каждый день пытались читать проповеди в базарных рядах. Их картавые, каркающие голоса лишь забавляли честной народ, и не думающий прислушиваться к словам иной, чуждой и непонятной веры. Редко когда проповедникам удавалось собрать более десятка подвыпивших слушателей, но они не сдавались. Одни монахи уезжали, приезжали другие, столь же неудачливые ораторы… Ни городской глава, ни назначенный князем воевода не мешали духовным лицам в их тщетных трудах в надежде рано или поздно обратить парочку-другую заблудших горемык в свою веру. Потуги монахов завоевать души дальчан не воспринимались всерьез, но смешили жителей Динска куда более надоевших выступлений базарных скоморохов.
Проводив парочку бредущих монахов безразличным взглядом, Емел уже хотел отправиться домой, сытно позавтракать, а затем вызвать к себе смотрителя порта и отчитать его за грязь на причале. Но тут его вдруг что-то насторожило в одной из неуклюжих, путающихся в длинных полах рясы фигур. Монах справа был необычайно высок и плечист. Кроме того, церковную одежду не оттягивал округлый нарост отвисшего живота, да и походка божьего человечка уж больно напоминала четкую, уверенную поступь воина.
– Проверить! – отдал приказ Емел стоявшим поблизости стражникам, кивком указав на парочку святош.

Приказ городского главы – закон! Он да воевода княжий – вот власть, выше которой не только в Динске, но и во всех северных землях Далечья не было. Рьяно кинулись солдаты волю Емела исполнять и, как водится, переусердствовали: не просто для расспроса монахов остановили, а, едва подбежав, тут же за руки странников схватили да с голов капюшоны сорвали. Толстячок-монах испуганно голову в плечи втянул и покорно на колени повалился. А вот второй сопротивляться стал, жесткий отпор налетчикам дал, не посмотрел, что казенный люд. Едва капюшон с его лысой головы упал, вывернулся приезжий из рук двоих стражников, а третьему, как раз тому, кто до него дотронуться осмелился, так сильно кулаком в грудь ткнул, что тот шагов на пять назад отлетел, парочку мешков сбил, на землю повалился и затих.
Осерчали солдаты, гурьбой на монаха набросились: не только те, кто приказ Емела выполнял, но и те, кто поблизости оказался. Около дюжины служивых набежало, но не судьба им была монаха за ослушание и дерзость наказать. Вертелся божий человек юлою, от ударов кулаками да алебардами ловко увиливая, а когда сам бил, то не мазал, точно в цель его удары приходились, и каждый одного-двух солдат на землю валил. Подивился Емел такому проворству да силе, еще пуще брови густые сдвинул. Не зря возникло у него подозрение: не монах то вовсе был, а лазутчик вражеский, с целью недоброй в Далечье прибывший.
На шум драки сбежались все стражники портовые, около трех дюжин их было, и чужак, хоть в кулачном бою и мастером был, не устоял. Смекалистый солдат ему под ноги сзади кинулся, оступился боец заморский, на спину упал, тут-то его и повязали. Городской глава еще и приблизиться не успел, а солдаты обидчику руки с ногами уж веревками спутали да лохмотья, что от рясы остались, с плеч сорвали. Была на заморском госте не одежда парчовая, не драная хламида крестьянская, не кожанка стеганая с кольчугой, в которых наемники обычно ходили, а настоящие стальные доспехи. Хотели уж стражники, потасовкой разгоряченные, чужаку для науки пару раз сапожищами по скулам пройтись, да остановил их Емел, не дал самоуправству свершиться. Странным показалось городскому главе, что рыцарь к ним в гости пожаловал; чурались благородные ратники вражеские дела шпионского, считали его низким, непристойным занятием.
– Кто таков?! Как руку поднять на слуг княжеских осмелился?! – строго спросил Емел, а неизвестно откуда появившийся рядом толмач тут же слова господина на заморский язык перевел.

Не только щуплый толмач, но и стражники завидное проворство проявили, чужака сперва подняли, а затем на колени перед главою поставили. Да только рыцарь, и на коленях стоя, гордо в лицо Емелу смотрел и ни чуточки солдат, его полонивших, не боялся.
– Зовусь Витором варк Боргом! Титулом хвастать не буду, все равно вы, дальчане, в геральдике нашей не разбираетесь! – вызывающе ответил рыцарь по-алеченски и сплюнул на землю кровавой слюною.

Емел от удивления чуть рот не открыл, а по рядам столпившихся стражников прокатился зловещий шепот, некоторые помоложе даже пугливо попятились. Имя Витора варк Борга было хорошо известно в Далечье. В только что отгремевшей войне он командовал тремя сотнями пеших латников. Много бед натворили солдаты варк Борга, сам князь далеченский за голову рыцаря большую награду назначил. Подумалось вначале Емелу, что врал пленник. Потом понял, что нет, правду он говорил. Не принято было у заморских воителей чужим именем называться, считалось это одним из самых тяжких проступков. Да и какой смысл рыцарю чужие грехи на себя брать? Это ж все равно что собственными руками на своей шее пеньковую веревку затягивать!
– Да как же ты, пес грязный, осмелился на землю Далечья ступить?! – вскипела ярость в сердце Емела, который двух сынов в боях потерял.
– По приглашению князя вашего прибыл, – ничуть не испугавшись гневного взора главы, ответил варк Борг. – Вели воеводу позвать, иль пусть твои увальни к нему меня отведут!
– Голову мерзавцу срубить, в мешок и в Киж отправить! – взял себя в руки городской глава и огласил приговор. – Тело же в воду бросьте, подальше от берега… камня на шею не надо… броня на мерзавце тяжелая, сам потопнет!

Не поверил Емел словам чужака, а зря, чуть было беду на свою голову не накликал. Едва стражники рыцаря связанного к воде поволокли, как появились в порту дружинники княжеские. Дюжины три их было, все верхом и в полном боевом облачении, а привел их Нерода Щербатый, лютый вояка, правая рука самого воеводы.
– Ах, что ж ты, пень трухлявый, делаешь?! Как осмелился в дела княжие лезть?! – пробасил Нерода и едва спешился, тут же за бороду Емела крепко ухватил. – Воеводов это гость, не смей в дела тебе неподвластные нос длинный совать!

Ратники быстро стражу городскую растолкали, да те, если честно признаться, сопротивления совсем и не оказывали, отошли в сторонку и безмолвно взирали, как Нерода Щербатый их начальника прилюдно за бороденку таскал и затрещинами потчевал. Тем временем дружинники плененного рыцаря развязали, на коня усадили и с собой увезли. На том все вроде бы и закончилось, да только Емел, которому крепко досталось, в сердце злобу лютую затаил и решил и с Неродой, и с рыцарем, а заодно и с самим воеводой непременно поквитаться.

* * *

Не ужиться двум медведям в одной берлоге; не водить волчью стаю двум вожакам. Уж который год мешал Емелу воевода, а тот ему в отместку по любому поводу пакостил. Не могли никак слуги княжие власть в Динске и окрестностях поделить, хоть и разными делами занимались, но нет-нет да и залезал кто-то в чужой огород. В первое время чуть ли не по каждому случаю мчались в Киж гонцы с доносами иль жалобами, но только не любил правитель Далечья, когда его по пустякам беспокоили. Строго-настрого запретил наместнику с полководцем друг на дружку мелкие кляузы писать. Долго ждал Емел подходящего случая, чтобы донос князю направить и расписать подробно, как воевода, им поставленный, властью злоупотребляет и произвол чинит. Не было повода, а теперь подвернулся! Хоть пришлось Емелу позор при честном народе стерпеть, но все же радостно было у управителя городского на душе. Оплошал воевода, открыто в сговор с врагом заклятым вступил, пригласил в Динск не кого-нибудь, а супостата кровожадного, за чью голову сам князь недавно золотом готов был платить.
Чтобы козни злодеев-заговорщиков подробней разузнать и как можно красочнее их в письме казенном расписать, послал городской глава в дом воеводы соглядатая – шустрого и ловкого паренька, которому Емел лишь самые ответственные поручения доверял. Послал утром, как только из порта воротился. Теперь уж ночь на дворе, а от лазутчика так и не было вестей. Нервничал управитель, злился, все палаты шагами измерил и всех домочадцев со слугами по углам расшугал. Боялся сановник, как бы ненароком дружинники воеводы шпиона его не поймали и у него лишнего не выпытали, тогда уже не полководца, а его голова под ударом была б… Лишь к утру соглядатай вернулся и, не вдаваясь в неинтересные подробности, как он в палаты воеводы тайно проник, поведал вот о чем.
Принял воевода гостя заморского радушно, с собою, как ровню, за стол усадил, вина отменного налил да яствами вкусными угощал. Заклятые враги, те, кто недавно на ратном поле лицом к лицу сходился, сегодня вместе пируют. Такой поворот был Емелу на руку. Уж представлял глава, рассказ о трапезе двух воинов слушая, как напыщенно и изощренно он этот возмутительный факт в письме князю представит.
Еще не успели воители по три чарочки опрокинуть да поросенка докушать, как к делам перешли.
Рассказал воевода гостю заморскому, что на землях к северо-востоку от Динска чудовища богомерзкие появились, что из леса почти каждую ночь выходят да людей почем зря изводят. Жаловался полководец, что ратников у него мало и они еще плохо обучены, что не в силах дружина ему подвластная и границу от набегов восточных племен держать, и чудовищ по лесам истребить. А в конце просил воевода от имени князя далеченского знаменитого рыцаря в ту округу отправиться и чудовищ извести. Говорил, что воинов своих дать не может, но три мешка серебром отмерить готов, чтоб рыцарь отряд себе из наемников нанял, из тех самых головорезов, что в кабаках портовых сидят, найма или в охрану к купцам-караванщикам, или в дружину ожидая.
Призадумался Емел, дело показалось ему не таким уж и простым, а случай, чтобы воеводу сместить, не слишком удобным. «А что, если правда? А что, если воевода всего лишь тайный приказ князя исполняет, а не заговор готовит? – рассуждал городской глава, опасаясь, как бы рвение и преданность не вышли ему боком. – Коли взаправду так, а я в Киж донос отправлю, то немилость княжескую на себя накличу! Казнить не казнят, но поста доходного как пить дать лишусь!»
Дальше поведал лазутчик, что рыцарь варк Борг исполнить поручение взялся, но от денег, для найма отряда предназначенных, отказался. Надменно заявил вояка заморский, что ему всего двое подручных надобно, что он сам их отберет, им задатка за работу мечами платить не собирается. На том обменялись воины крепким рукопожатием, подняли по чарке и к обсуждению вознаграждения перешли.
Щедро был готов воевода за службу опасную платить, но рыцарь, похоже, в делах торговых совсем не разбирался. Отказался варк Борг от мешков с деньгами, а попросил лишь следующее. Пожелал рыцарь небольшой надел земельный на северо-востоке, что как раз между лесом проклятым да пограничной заставой находился. Охотно согласился воевода и тут же отдал писарчуку приказ, землю ту каменистую, неплодовитую, в дар заморскому рыцарю отписать. Кроме того, изъявил воитель желание десятую часть добра получать, что он с подручными от чудовищ убережет, а каждого пятого спасенного человечка: мужика али бабу – себе в холопы.
Обрадовался воевода, что столько денег казне сберег, и велел еще один бочонок вина прикатить да девок-танцовщиц позвать. Ведь выходило так, что служба рыцарская князю далеченскому ничего не стоила! Бесплодная земля да людишки с имуществом, которых все равно бы твари проклятые загрызли да попортили. Если бы все дела так выгодно делались и все чужеземцы такими глупыми были, процветало бы родное Далечье!
Не разделил Емел радости своего недруга, нутром купеческим чуя подвох. А пока городской глава брови хмурил да лоб морщил, паренек-соглядатай продолжал рассказывать. Недолго рыцарь заморский в гостях у воеводы засиделся, танцами взор тешить не стал, выпил чарку вина, доспехи стальные надел, мечом подпоясался да, застолье богатое покинув, тут же в кабак направился, подручных искать. Шумно в заведении портовом было, отдыхало там за кружкой и дракой много чужеродного сброда, но стоило лишь варк Боргу порог злачного места переступить, как смолкли пьяные голоса и стук кружек вмиг утих. Узнала рыцаря добрая половина наемников, видимо, со многими он на ратные подвиги хаживал. Повскакали с мест сразу дюжина воителей, а может, и более, да как заорали во все пьяные глотки: «Слава варк Боргу!» – а остальные затопали и дружно кулаками по дубовым столам застучали. «Слава, слава, слава!» – этот крик долго еще по кабаку разносился. Рыцарь медленно поднял руку в стальной перчатке, и наступила гробовая тишина. «Ты и ты, со мной пойдете!» – произнес Витор варк Борг и указал пальцем на двух рослых наемников.
– Ну, и что, пошли? – удивился Емел, не привыкший, что наемники вот так просто без задатка, договора и даже условий не узнав, на службу нанимаются.
– Не то слово, господин городской глава, – тихим шепотом произнес соглядатай, озираясь зачем-то по сторонам. – Не пошли, вприпрыжку вслед за рыцарьком пустились! Один даже кошель свой на столе позабыл! А на лицах оставшихся такая горечь, такая досада была!…
– Ладно, дружок, ступай! Верой и правдой ты мне послужил, завтра к казначею за наградой придешь! – отпустил Емел шпиона, а сам, вместо того чтобы на покой отправиться, приказал десятника Митрофана позвать, того самого, что у воеводы в дружине служил, но ему лично многим был обязан.

* * *

Медленно тащился обоз по размытой дождями дороге. Четыре подводы, одна скрипучей другой, то тонули в грязи, то подскакивали на кочках да ухабах. Десяток пеших солдат, отложив мечи со щитами, толкали телеги вперед и не давали им завалиться на бок. До дальней заставы оставалось менее дня пути. С нетерпением ожидали ратники на приграничье провизии, свежих рубах, мечей и стрел. Утомленных трехдневным переходом солдат конвоя радовала мысль о скором прибытии. Меся стоптанными сапогами дорожную грязь, каждый из них лелеял в душе мечту о сытном, горячем обеде у походного костра и о долгом, манящем сне на мягкой постели в теплой, уютной казарме. Настроение в отряде было приподнятым, и только ехавший на второй подводе десятник Митрофан был мрачнее тучи и все беззвучно шевелил губами, то ли разговаривая сам с собою, то ли насылая проклятия на чью-то дурную голову.
Не по нутру было Митрофану новое поручение, не лежало сердце к поездке, к тяжкой полугодовой службе на дальней заставе, но он был в долгу, а в этом случае, как известно, расплата бывает чаше всего неприятной… Раз городской глава такую волю изъявил, должен был десятник ей покориться. Хоть и хотелось служивому в Динске остаться, но пришлось на поклон к Нероде Щербатому пойти и добровольно в дозорные на приграничье вызваться. Подивился главный помощник воеводы столь странному желанию, но отговаривать не стал, на службу в дикую местность десятника направил. Не знал Нерода, что Митрофан перед Емелом в долгу, да в таком, что деньжатами не расквитаться.
Вырос Митрофан без отца, без матери. Унесла их жизни война или другая напасть, парнишке босому было неведомо. Мелкими заработками сирота беспризорный жил да воровством промышлял, пока однажды не попался. Жестоко в ту пору воров в Далечье карали, стражники парнишку чуть насмерть не засекли, да Емел Одортов сын, тогда еще купец, за него заступился. Пощадили Митрофана, отпустили купцу на поруки, а тот его к делу пристроил, к учетчику складскому в ученики поставил, у которого паренек и счету, и грамоте обучился. Как исполнилось сироте семнадцать годков, подсобил купец-покровитель в стражу городскую поступить, слово перед тогдашним городским главой за него замолвил. Быстро смекнул Митрофан, как службу охранную нести, и к девятнадцати годкам уже десятником стал. Вот тогда-то его Нерода Щербатый и приметил. Понравилось воину именитому, как молодец с мечом управляется да как службу несет, и решил, что грех с такими задатками в стражниках простых прозябать. Четыре года Митрофан в дружине под началом у Нероды служил, войну с честью и славой прошел, до десятника дослужился. Все было хорошо: и по службе продвинулся, и в ратных делах преуспел, и деньжата водились, и девки на него заглядывались, но вот только старый долг покоя ему не давал.
Хоть между Емелом и воеводой давнишняя вражда была, но Митрофана она никак не касалась, поскольку десятник и у того и у другого на хорошем счету был. Ранее никогда не просил городской глава Митрофана об услугах зазорных и о том, как ему в жизни помог, тоже не напоминал. Но вот три дня назад позвал управитель Динска к себе Митрофана, былые деньки припомнил и приказал на дальнюю заставу в дозор вызваться, чтобы там за рыцарем заморским следить и о том, как истребление чудовищ идет, и чем рыцарь с подручными занимается, с верным человечком в Динск докладывать. Не понравилось десятнику поручение. Попахивало дурно: шпионством, кляузничеством да подлым предательством. Заела Митрофана совесть трехголовая: одна голова кричала, что не след честному ратнику в презренных соглядатаях ходить; другая шипела, что у парня перед Емелом должок неоплатный. Третья же голова, самая старая и мудрая, во время спора «сестричек» молчала, а затем, когда обе пыл уже подрастеряли, важно изрекла: «Пусть все идет, как идет! Отправляйся на заставу, а там разберешься, за кем правда; на месте и поймешь, как честнее поступить и имени своего не замарать!»
Вот и трясся теперь Митрофан на телеге, не столько от тягот дорожных хмурясь, сколько от мыслей дурных. До заставы пограничной еще несколько часов оставалось, как проехал обоз мимо надела, который рыцарю варк Боргу отписан был. Да что это за надел? Одни камни, да коренья из земли торчащие; ямы да холмики, травою поросшие. Нельзя было здесь ни пахать, ни сеять, но, как оказалось, можно было укрепления возводить. Раскрыв рты, смотрели служивые, как двое голых по пояс наемников, подручных заморского рыцаря, пилили и обтесывали огромные бревна. Работа спорилась, хотя плотничали всего двое, да и сам варк Борг за подручными не следил… его самого поблизости даже не было. Странным показалось Митрофану подобное рвение, уж от кого, а от наемников ленивых, только и знающих, что по кабакам шляться, он его не ожидал.
К вечеру обоз до заставы добрался. Как только ратники разгрузили припасы, тронулись телеги в обратный путь, а с ними и счастливчики ушли, на смену которым Митрофан свой десяток привел. Хороший был вечер, спокойный: сначала ужин сытный, а затем солдаты, переходом утомленные, на боковую отправились. Потихоньку успокоилась и вся застава, лишь часовые на смотровых вышках службу несли, да Митрофану не спалось. Думалось ему, как же поступить, чтобы и Емелу угодить, и чести не уронить. Хотелось молодцу выход достойный из ситуации сложной найти, да только его пока не виделось. К тому ж и сон, словно в сговоре с думами тяжкими был, все не приходил да не приходил к Митрофану: не мог десятник ни забыться в дремах приятных, ни делом полезным заняться, вот и решил немного по округе ночной прогуляться, а заодно и посмотреть, что во владениях рыцаря заморского делается. Хоть и не по нутру было солдату тайное поручение, да рано или поздно выполнять пришлось бы. Так почему же не сейчас, раз все равно не спится?
Надев кольчугу и меч прихватив, покинул Митрофан заставу и к землям рыцаря направился. Выпустили его часовые, препятствий чинить поздней прогулке не стали, ведь не простой дружинник, а десятник! Долго служивый шел, пожалел, что факела не прихватил и верхом не поехал. Доносились из леса крики звериные, страшные, от которых даже у бывалого воина мурашки по спине бегали да руки холодели.
Наконец добрался Митрофан до надела рыцарского. Как увидел лагерь походный, так и ахнул и шелохнуться не мог, таким диковинным ему зрелище показалось. У единственного шатра горел костер, у которого три фигурки маленькие сидели. Не было вокруг становья ни частокола, ни рва, ни другого укрепления для защиты от диких зверей да прочих опасностей. Но зато по кругу вбиты шесты острые, а на них головы тварей диковинных насажены. Сразу смекнул десятник, почему, когда наемники работали, хозяин за ними не приглядывал. В лес на охоту рыцарь ходил, зверье хищное истреблял, как воеводе и обещался. Десятник недоумевал, а почему тогда наемники за рыцарем не отправились, к чему бревна тесали, если ни частокол возводить, ни избу ставить не собирались?
Нашелся ответ, но не сразу, а когда Митрофан повнимательней огляделся. Не приметил он в темноте ни вкопанных в землю чучел, ни столбов, на которых мишени висели. Не заметил десятник и огромной, недавно выкопанной ямы, через которую бревна внахлест перекинуты были. Серьезно отнесся заморский гость к порученному делу: целую площадку для упражнений с мечом да луком приготовил, только вот странно было, кого же он собрался обучать, ведь отряда-то у него не было…
Решил десятник, что позже над этим умишком пораскинет, лег на землю сырую и осторожно к костру пополз. Из разговоров наемников хотел парень что-то полезное для Емела выведать, тем более что на войне недавней он кое-как заморский язык понимать научился. Однако ошибся десятник, не водил разговоров варк Борг у костра с подручными о делах важных. Вовсе рыцарь не беседовал, а, взявши в руки инструмент струнный, из него мелодию веселую извлекал и песню задорную пел, а наемники ему на два голоса подпевали:

Сидит король на троне, 
На злате ест и пьет, 
В покоях королевских 
Плодит ленивый сброд. 
Не ведают подлизы. 
Что значит воевать. 
Им лишь бы всласть нажраться 
Да грохнуться в кровать. 
. 
Наемная пехота – кровавый пот войны,  
Штурмуем города мы и топим корабли!  
С мечом, копьем иль луком вступаем смело в бой, 
Коль с нами ты, дружище, так, значит, ты – герой! 

Пересохло в горле у певцов, смолкла на миг песня. Подняли наемники вместе с рыцарем фляги походные, чокнулись звучно, осушили их залпом да в стороны побросали, а затем, напиток забористый по-солдатски крепким словом дружно похвалив, вновь петь принялись:

Важнее полководца вельможи не сыскать, 
Есть у него осанка, и выправка, и стать. 
Надменно и красиво приказы отдает, 
Едва рукой взмахнет он, войска идут вперед. 
Но стоит лишь Удаче немного изменить, 
Флаг белый поднимает, кричит, что хочет жить. 
. 
Наемная пехота – кровавый пот войны, 
Штурмуем города мы и топим корабли! 
С мечом, копьем иль луком вступаем смело в бой, 
Коль с нами ты, дружище, так, значит, ты – герой! 
. 
Купец считает прибыль, 
Жиреет на глазах. 
Жизнь мерит он в монетах, 
Бриллиантах, сундуках. 
Привык торговец важный 
Людишек покупать, 
А женушка привыкла 
С другим нырять в кровать. 
. 
Наемная пехота – кровавый пот войны, 
Штурмуем города мы и топим корабли! 
С мечом, копьем иль луком вступаем смело в бой, 
Коль с нами ты, дружище, так, значит, ты – герой!… 

Понравилась Митрофану мелодия песни, но уж больно дерзкой она была. Не мог десятник себе и представить, что о короле и знати так вот неучтиво отзываться можно. «Крамола, мерзкая крамола, но чего от наемников и ожидать?! Они себя особенными, вольными считают, господами себя мнят, но за золото готовы на любую пакость пойти! – подумал десятник, потихоньку отползая от костра. – Ладно, этот сброд разбойный, но рыцарь?! Как благородный человек такую песнь затянуть мог?!»
Весь обратный путь до заставы размышлял Митрофан, что же такое в жизни варк Борга могло случиться, что он, воин благородных кровей, себя добровольно с низким наемным сбродом уравнял. Не понять было десятнику, не понять; впрочем, он не очень долго о том и задумывался. Наступило утро, а с ним навалились на плечи Митрофану множество всяких мелких хлопот по службе.

* * *

Шло время, Митрофан службу воителя на заставе исправно нес, да и про поручение благодетеля своего, Емела, не забывал. Каждый день десятник к лагерю рыцаря ходил и все новое примечал. Через семь дней пожаловал человек от городского главы и про варк Борга расспрашивать стал. Не отличился десятник, поскольку пока мало что полезного сообщить смог. Рыцарь в лес ежедневно на охоту за тварями отправлялся и без добычи уродливой никогда не возвращался. Подручные его тренировочную площадку доделали, затем хибарку да баньку с грехом пополам поставили, а как закончили со строительством, так за потрошение туш чудищ умерщвленных взялись. Животы тварям наемники ножами вспарывали, внутренности зловонные вытаскивали да тут же сжигали, а из тел чучела делали. Зачем такой мерзостью им заниматься потребовалось, десятник не знал. Недовольным уехал посланник, ведь все, что ему Митрофан рассказал, он собственными глазами по дороге на заставу видел. Ожидал человечек по тайным делам большего. Невдомек слуге Емела было, что не все рассказал ему десятник, кое-что утаил…
Как рыцарь тварей хищных истреблять принялся, заметно спокойней стало в окрестных лесах. Звери ведь не дураки, почувствовали, что хищник сильнее и кровожадней их в округе объявился, и в другое место ушли. Вздохнули мужички да бабы из ближайших земель с облегчением, уже не боялись поля на опушке леса обрабатывать, а те, кто посмелее, по грибы да по ягоды в чащу ходить стали. Народ в Далечье простой, в распри между боярами да чинами казенными никогда не встревал, но коль кто ему добро сделал, непременно отплатит тем же. Вот и потянулся в лагерь рыцарский деревенский люд с благодарностью: кто хлеба с овощами принесет, а кто и поросенка или гуся не пожалеет. Всегда принимали подручные варк Борга дары, они хоть и не жадными были и ничего с крестьян не требовали, но ведь кормиться-то тоже нужно. Некогда наемникам было жать да сеять, не обучены они пахотному делу, да и что на камнях взрастет?
Не рассказал Митрофан о дарах добровольных, поскольку не хотел люду простому вреда чинить. Узнал бы Емел, непременно бы пакость какую труженикам полей учинил: или в город на торги не пустил бы, или податями непосильными задушил. Не любят чины высокие, когда низкородное дурачье в их игры вмешивается и карты путает… пусть даже не со зла и без умысла.

Прошло два дня, как слуга Емела в Динск уехал. Оживилась жизнь в лагере рыцарском. Не один варк Борг с охоты пришел, приехал на телеге, груженной провизией, а позади нее понуро плелись три мужика и две бабы. Припасы разгрузили, возница пустую телегу обратно погнал, а люди пришлые на стоянке остались. Со следующего утра мужики топорами застучали, лес рубя да избу возводя, а женщины, лишь ножами вооружившись, по грибы пошли. Странным показалось это десятнику, к наемникам с расспросами он, конечно, не сунулся, а вот с деревенскими жителями, которые в лагере рыцаря частенько бывали, решил все же поговорить. Оказалось, что спас рыцарь заморский деревню, что в дне пути от его становья находилась, от нападения целой стаи хищников. Ну а поскольку с воеводой уговор такой был, забрал себе десятую часть спасенного добра и нескольких человек в холопы. Людишек в услужение ему больше полагалось, но рыцарь пятерыми ограничился: то ли деревню пожалел, то ли больше ему было без надобности.
Кроме того, поведали крестьяне десятнику, почему наемники головы чудищ лесных на колья насаживали да чучела страшные дни напролет мастерили. Митрофан, в Динске детство и юность проведший, голову ломал, зачем такое чудачество чужаку понадобилось, а все оказалось до смешного просто. Мертвые головы на шестах зверей диких и лютых разбойничков отпугивали: одни запах смерти чувствовали и лагерь стороной обходили, а других ужасный вид пугал, боялся лихой люд во владения к тому соваться, кто с такими чудищами справился. Что до чучел, то имелся у рыцаря интерес торговый. Это в Далечье знати дохлые чудовища были без надобности, а заморские купцы да рыцари готовы были большие деньги за подобные «сувениры» платить. На единственной телеге отвозили наемники чучела в Динск, где те пока у воеводы на складе хранились. Должен был вскоре корабль из Заморья прийти, чтобы охотничьи трофеи на чужбину отвезти.
Разузнал Митрофан довольно много, но когда к нему снова человек от Емела пожаловал, опять промолчал. Внушали наемники и их хозяин родовитый десятнику уважение. В отличие от других наемников, им в жизни виденных, своим трудом кормились чужаки и дни в заботах не только о себе, но и о людях простых проводили. А если городской глава о задумке рыцаря узнал бы, то непременно подлость совершил бы: или податью вывозимые чучела обложил, или просто отнял добычу охотничью да сам втихаря ее в Заморье и продал бы.
Опять недовольным уехал посланник, а десятника напоследок за леность отчитал. Неприятно было парню даже подумать, какой разговор по возвращении с заставы у него с Емелом состоится, зато совесть не мучила. Молчала голова вторая, та самая, что о долге старом напоминала; видимо, не давали ей две другие рта раскрыть да язык змеиный высунуть.
Шли дни, отстроили мужики на земле рыцаря избу и в ней сами жить стали. К удивлению Митрофана, не заставлял более рыцарь холопов работой мужицкой, тяжкой да неблагодарной заниматься, а стал их ратному делу обучать. С раннего утра до позднего вечера упражнялись мужики с боевыми мечами, стреляли из лука да через яму, водой наполненную, по бревенчатому настилу бегали. Стояли чучела деревянные все в зазубринах, а мишени в дырках от наконечников стрел. Вскоре новички уже без присмотра наемников упражняться начали, а бабы, отложив поварешки, тоже за оружие взялись. Доверял рыцарь слугам своим и никогда их плетью не наказывал. Ходил он на охоту уже не один, а в сопровождении подручных. Холопы же в тренировках дни проводили, а по вечерам трупы чудищ потрошили. Да и выглядели они уже по-другому, не как крестьяне иль прислуга дворовая, а как вольный наемный люд. Росло постепенно поселение на землях рыцарских: появились новые избы, народу заметно прибавилось, да и свежесрубленный амбар от припасов и прочего добра, мечом заработанного, уже ломился. Дивился десятник, странно ему было, как без воевод и бояр припеваючи можно жить. Ждал Митрофан, что вот-вот наступит момент, когда распадется отряд, рыцарем собранный: иль не поделят чего и, волю почуяв, разбредутся; иль чудовища в лесах переведутся, и общине этой странной не на что жить будет.
Возможно, и дождался б десятник черного дня; черного, потому что уже давно Митрофан симпатией и к рыцарю, и к его людям проникся; да только судьба иначе распорядилась, ход событий повернула и неизбежное ускорила.

* * *

Перестал к Митрофану человечек от Емела приезжать: видать, отчаялся городской глава от должника сведения важные получить да и решил иной путь найти воеводе досадить, а заодно и рыцаря извести. На руку такой поворот событий десятнику был, не втягивали его больше в игрища грязные и шпионить не заставляли. Легко служба пошла, и Митрофан даже не заметил, как настала пора его десятку с заставы в Динск возвращаться. Отслужили дружинники честно положенный срок, можно было и в городе чуть-чуть отдохнуть, перед тем как их на другую службу направят. Отпраздновали воители последнюю ночь боевого дежурства, по чарочке позволил им Митрофан опрокинуть, да и сам выпить с солдатами не побрезговал. Посидели немного ратники возле костра и отправились спать, радуясь, что поутру по телегам рассядутся да и отправятся в город за жалованьем и жизнью веселой.
Сладок и безмятежен сон десятника был, а вот пробуждение тревожным оказалось. Прервали забытье звон колокола и громкие крики. Открыл Митрофан глаза, из окна выглянул, а ночью светло как днем. Полыхало над заставой зарево пожарища, дружинники в кольчугах, на голое тело одетых, взад-вперед бегали: кто с оружием в руках, а кто ведра с водой таскал. Напали ночью на заставу кочевники, в темноте ко рву подобрались, а как часовые их с вышек приметили, огненные стрелы пустили да частокол подожгли. Суматоха продлилась недолго, быстро отошли ото сна ратники, а командир их, воитель опытный, тут же стал распоряжения дельные отдавать и паники не допустил. Однако за это время враги уже через ров переправились, лестницы за собой перетащили и на стену полезли.
И начался бой кровавый, каких уже год на землях Далечья не видывали. Много было кочевников, более трех сотен из степи пришло. Куда там нескольким десяткам бойцов натиск внезапный сдержать, но все-таки сдюжили ратники, не дрогнули, отбили первую атаку и пожар потушили. Далеко заметно было в ночную темень красное зарево, не могли его на смотровой вышке по дороге к Динску не приметить. Радовало солдат, что оповещены их товарищи в городе, что на выручку к ним поспешат, да только была в той радости и доля печали. До Динска три дня пешего ходу, а если на конях резвых, то лишь к следующему вечеру подоспела бы подмога. Не выдержать дозорным так долго. В живых не более половины воинов осталось, еще один натиск, еще один штурм – и полегли бы все до единого.
Кривая сабля кочевника лишь вскользь плечо Митрофана задела, а он врагу голову мечом снес. Хороша сталь булатная, легко и плоть, и сталь кольчуг разрубала, но только мало осталось на заставе рук защитников, а самые старые и опытные бойцы, как назло, при первом штурме погибли. Пало четыре десятника, еле дышал командир – копье вражеское живот пронзило, пришлось десятнику молодому командование на себя брать. Едва успел он стрелков с мечниками заново расставить, как пошли враги на второй штурм, не удалось ему даже речь, на подвиги вдохновляющую, произнести.
На этот раз быстро преодолели кочевники ров, мертвыми телами заваленный да землею засыпанный, и как только на стену полезли, вновь началась лютая сеча. На каждого из ратников по три, а то и по четыре врага приходилось, на глазах редел строй защитников, многие уже в окружении бились. Понял Митрофан, что зазря добрые воины гибнут, что заставы им уже не удержать и что есть мочи прокричал приказ отступать. Голос у молодца могучий, но в шуме сражения его не расслышали даже те, кто с ним плечом к плечу бился. Бой такой жестокий разгорелся, что было невозможно командовать.
Оттеснили кочевники остатки дружины со стены к домам и добивать начали. Храбро сражались защитники заставы, но почти все уже полегли, лишь рядом с Митрофаном четверо бойцов израненных и остервеневших осталось. Приготовился десятник смерть в бою принять, как вдруг настоящее чудо случилось.
Ринулся на десятника кочевник, острую саблю для удара занес, но неожиданно личина ярости гримасой жуткой боли сменилась. Опустилась рука обессиленная, рухнул кочевник на землю, а из спины у него две стрелы торчат. В тот же миг тяжелый двуручный меч другого степняка надвое рассек. Это рыцарь, с ног до головы в латы тяжелые закованный, неизвестно откуда в самый разгар боя явился и врага наповал разил. Отвлеклись степняки от дружинников израненных да на Витора гурьбою накинулись, но только не смогли его ни саблей достать, ни наземь повалить. Славно бился варк Борг, птицей небесной летал по воздуху его меч, врагов многочисленных разя. Да и к тому же не один пришел на подмогу рыцарь, а обоих наемников и всех учеников-холопов привел, которых в ту пору уже более трех дюжин было.
Какое-то время было непонятно, кто в сече жестокой верх возьмет. Брали степняки числом и яростью, но им противостояли холодный рассудок командира и опыт наемников. В конце концов враг дрогнул, отступать стал, а затем и бежал. Остались на дворе заставы, в поле брани превращенном, лишь четверо дружинников с Митрофаном да две с половиной дюжины наемников с Витором во главе.
– Что ж вы, ратнички, так службу скверно несли?! Приближение врага не приметили! Что ль, не учил вас сотник, что дрыхнуть на посту не след?! – с укором произнес Витор варк Борг, снимая стальной шлем с головы.

Хотел возразить ему Митрофан, но только плечами пожал. Не понравились ему слова надменные, но с другой стороны, благодарен он рыцарю был. Не ожидал он подмоги от наемников, думал, что как только они отблески пламени в небе ночном увидят, так лагерь покинут и лесами к Динску пробираться будут. Ведь за это сражение им не заплачено, и явно никто и не заплатит.
– Часовых уже в живых нет, так что, где их глаза были и почему врага не увидели, мы не узнаем, – сдержанно ответил десятник, а затем в низком поклоне согнулся. – Благодарю, рыцарь благородный, за помощь! Если б не ты…
– Довольно, – отмахнулся варк Борг, лишь слегка улыбнулся. – Не время говорить – время действовать. Чую, не простой это набег. Степняков много на Далечье идет, а это лишь первый отряд был. Пора с заставы уходить да лесами к Динску пробираться. Не сунутся кочевники в лес, я их повадки хорошо знаю! Возьмите провизии, сколько сможете, да нас догоняйте!

Сказал рыцарь слово весомое, повернулся да прочь пошел. Следом люди его в путь тронулись, лишь слегка задержались, чтобы сумки походные с едой наполнить. Подивился Митрофан, почти все наемники были свои, далеченских кровей, а Витору беспрекословно повиновались, даже в голову никому не пришло послушать, что им десятник дружины княжеской скажет.
Хоть и досадно было ратникам заставу врагу оставлять, но делать нечего. Прав был рыцарь, ох как прав! Их в живых всего пятеро осталось, а в степи костров горело превеликое множество. Нужно было к своим лесами пробираться. Какой толк в мертвых героях, когда лишь живые победу у врага вырвать могут?

* * *

Что конный за сутки проскачет, пеший за трое пройдет, а если не по дороге брести, а чащей лесной, то и семеро получится. Труден путь по буреломам да болотам. Два дня и две ночи шел отряд, а расстояние малое одолел. Ближе бы к опушке держаться, по краю леса идти: там и деревья реже росли, и трава не так высока, да только опасно. Прав оказался рыцарь, много кочевников было в поле, не набег то был, какие уже прежде не раз бывали, а вторжение. Три раза отсылал варк Борг разведчиков, и трижды поспешно они возвращались. Не любили степняки чащ дремучих, но на опушке леса много их пеших патрулей было.
Опечалился Митрофан, загрустили его дружинники, и наемники приуныли. Шли они молча, редко когда переговаривались и все больше по делу. Одна радость – твари дикие, хоть и завывали где-то поблизости, к людям подкрадываться боялись, не по клыкам добыча.
Мучил воителей разумный вопрос, а где же дружина из Динска? Ни разу не долетел до них с поля шум сражения. «Неужто за городской стеной отсиживаются? – размышлял Митрофан, бредя по чаще лесной и ветки мечом срубая. – Но после войны прошлой осталось от крепости одно название. Заново отстроить не успели, наспех частокол поставили и на том успокоились. Не удержать дружине города, запалят его кочевники, и воинство глупо погибнет, тьма народу сгорит да от дыма сгинет больше горожан, нежели от сабель со стрелами…»

Напрасны были опасения десятника. К вечеру третьего дня вернулись разведчики и донесли, что дружина Динска лагерем в деревушке стоит, что на холме. Радостное известие, но следующая новость воинов опечалила. Вокруг той возвышенности расположились кочевники станом, и костров в нем было превеликое множество. Ждали враги лишь утра, чтоб в сече кровавой сойтись, и шансов на победу у дальчан практически не было, уж слишком многочисленные орды из степей пришли.
Ничего не сказал варк Борг, лишь губы побелевшие сжал и, нахмурившись, в чащу удалился. Ждали его наемники с трепетом: решал командир, как дальше быть, и от его слова судьба их зависела. В гнетущем молчании провели воины более четверти часа, затем вернулся рыцарь и молвил следующее:
– Дружина далеченская обречена! Это несомненно, так что не следует нам к ней присоединяться. Головы сложим зазря, вот и весь сказ, – произнес рыцарь, обводя взглядом тяжелым и людей своих, и дружинников. – Однако куда ж нам податься? Корабли из Динска наверняка уже паруса подняли и в Заморье ушли. Окажемся мы во владениях вражеских, и не будет у нас участи иной, как по лесам скитаться да в горных пещерах пристанище искать. Будем прятаться, голодать, в суровых морозах мерзнуть и один за другим погибать. Ждет нас иль смерть быстрая, славная; иль долгая и мучительная. Что выбираете, други мои, боевые соратники? – обратился рыцарь к наемникам, а затем повернулся к далеченским дружинникам: – Какова ваша воля? Хотите сгинуть вместе с боевыми товарищами или медленную смерть в скитаниях принять? Слишком серьезен выбор, чтобы я его за вас делал. Здесь каждый за себя решать должен.

Долго думали воины, затянулось молчание, но первым его нарушил варк Борг.
– Удел вольного воина иль за отчизну, иль на чужбине за звонкую монету гибнуть. Мне никто не платил, да и Далечье – не родина мне, так что я выбираю лесные скитания. Кто со мной, пусть к скале у северных болот приходит, до ночи следующей буду там вас ждать, а затем в путь тронусь.

Сказал рыцарь, меч двуручный на плечо закинул и, песенку заморскую под нос насвистывая, в глубь леса отправился. Пошли за ним следом лишь двое подручных, что изначально с ним были, да еще трое новичков – дальчан. Остальные наемники вместе с дружинниками в деревню отправились. Хоть и уважали они командира своего, хоть и готовы были за него жизнь отдать, но противна была им мысль, что кони кочевников земли родные топтать безнаказанно будут. Готовы были ратники головы в бою сложить, лишь бы погибель захватчиков хоть немного приблизить.
Вышел поредевший отряд из леса и к деревушке на холме направился. Встретили их часовые луками вскинутыми, но стрелять все же не стали, поскольку пришельцы не как кочевники одеты были. К тому же один из дозорных особо зорким оказался и Митрофана вместе с остальными дружинниками еще издали признал. Опустили ратники луки, пополнение тепло приняли и к костру отвели. Только взял десятник в руки ложку, только решил живот пустой, с голодухи урчащий, кашей горячей побаловать, как окликнули его и в избу к воеводе позвали. Отдал свой котелок десятник товарищам, с которыми от заставы пробирался, одежду грязную как мог отряхнул да с докладом отправился. Видимо, хотелось воеводе поскорее узнать, что они видели, пока по землям захваченным шли. А вдруг что ценное заметили, что в предстоящем бою использовать можно?
Открыл Митрофан дверь – да так и ахнул. Вместо воеводы за столом дубовым Нерода Щербатый сидел, а больше в горнице никого и не было. Рассмеялся помощник воеводы, видя, как лицо десятника от удивления вытянулось, но долго мучить неведением его не стал: на скамью рядом с собой кивнул да полную чарку вина доброго налил. Всем в дружине известно было, что десятник Митрофан у Щербатого в любимчиках ходил, но только все равно молодцу странным показалось, что воитель перед боем пьет, да еще в компании простого десятника.
Послушно сел, за угощение поблагодарил, а как только чарку к устам поднес, Нерода, о кочевниках не спрашивая, совершенно иной разговор завел, какого Митрофан и не ожидал вовсе. Поведал он, что в Динске произошло, как только дозорные огонь костров тревожных вдали увидели. Собрал воевода дружину ратную и к бою стал готовить. Хотели уж было навстречу врагу выступать, а тут из Кижа гонец примчался. Много кочевников в этот раз нахлынуло, не справиться было с ними дружинами малыми, поэтому решил князь врага единым, сильным войском бить. Приказал правитель Далечья воеводе две трети дружины в Киж вести, а оставшемуся войску степняков как можно дольше рубеж обороны удерживать. Главе же городскому было приказано людей, припасы и все добро ценное на корабли грузить и на северные острова вести, где должны были жители Динска войну переждать.
Невесел был рассказ Нероды, да и сам он мрачнее тучи сидел. Преграждало войско его путь к Динску, и должны были ратники, живота не жалея, кочевников хотя бы до полудня следующего дня удерживать, пока последний корабль из порта не отчалит. Выпала ратникам участь смертников, но, кроме того, совсем не уверен был полководец, что до полудня они в деревне продержатся. Понимающе закивал Митрофан, осознал, как дело плохо, но тут его Щербатый еще раз огорчил. Дошли до него слухи, что как только воевода дружину с севера в Киж привел, так тут же был схвачен и казнен. Обвинил его князь в измене и на глазах у толпы и у войска всего четвертовал. А причиной такому приговору лютому и несправедливому послужило письмо кляузное, что городской глава, Емел Одортов сын, как только беда на земли Далечья нагрянула, тут же князю направил. Говорилось в той бумажке, что воевода был задолго до нападения кочевниками подкуплен и что недаром он князя убедил рыцаря заморского для избавления от чудовищ нанять. Утверждал мерзкий доносчик, что на самом деле варк Борг не тварей хищных по лесам уничтожал, а степнякам сведения передавал, как застава пограничная обустроена, сколько ратников ее охраняет и как к ней лучше подобраться. Когда же дело до нападения дошло, ударили подручные рыцаря по ратникам далеченским с тыла и помогли врагу заставу порушить. Конечно, знал князь, какая вражда между воеводой и главой Динска была: в мирное время он на письма подобные и внимания-то не обращал, но сейчас осерчал и казнить воеводу решил трусам и изменникам в назидание, ведь лучше невинного на плаху отправить, чем повинного не наказать!
Дико было Митрофану подобное слышать, не ожидал он слепой жестокости от правителя, которому привык верой и правдой служить. Затряслись у парня руки, захотелось ему еще выпить. Нерода то приметил, усмехнулся в бороду и, вина десятнику подлив, новый разговор завел:
– Вот так вот, Митрофан, забавно выходит! Кто верой да правдой служит, тот в немилость попадает; а кто живет – кошелек набивает, тот и в смутное время сухим из воды выходит, – тяжко вздохнул Нерода и залпом чарку опорожнил. – Вишь, как свершилось! Воевода наш невинно казнен, я с дружиной всей на убой отправлен, чтоб мерзкий гнус Емел со своими прихвостнями на острова убраться мог и там беду переждать! Там, конечно, жизнь тяжела и лишений полна, да только вряд ли глава городской голодать будет. Такие, как он, даже у дитяти малого кусок изо рта вырвут!
– Такова, значит, судьба наша, – лишь смог ответить Митрофан.
– Судьба-то судьба, да только как ты посмотрел бы, чтоб ее изменить? – хитро прищурившись, заявил Нерода. – Не робей, парень, измену я не предлагаю!
– Тогда что ж? – подивился десятник, не понимая, к чему Щербатый ведет.
– Ты, парень, меня послушай и горячки не пори! – шутливо пригрозил пальцем Нерода. – И если глупость какую удумаешь, то учти, вокруг избы ратники мне верные дежурство несут, они тя в миг повяжут. Так вот, слушай, сколько нас здесь утром погибнет, без разницы, кочевников все равно даже до полудня не сдержать. А мне и ребяткам моим гибнуть понапрасну не хочется, поэтому ждет нас не в порту, а в бухте, что северо-западней Динска, быстрый корабль. Хозяин его мне жизнью обязан и ждать поэтому до последнего будет, а если паруса раньше срока задумает поднять, так верные мне людишки в его команде живо мерзавца за борт выкинут и суденышко туда приведут, куда я прикажу.
– А куда ж его вести-то, кроме северных островов? – искренне удивился Митрофан, ведь не было у дальчан на море других портов и владений.
– Нет, парень, – покачал головою захмелевший Нерода. – Смертники мы, и на острова нам путь заказан, там нас как изменников встретят… Да и охота те голодать? Я иное предлагаю, в Заморье податься и там наши мечи и руки сильные… одним словом, службу верную какому-нибудь королю предложить…
– В наемники податься? – догадался Митрофан, никак не ожидавший подобного от верного слуги князя.
– В наемники, в наемники, – закивал головою Щербатый. – А что плохого? Князь нам лишь верную смерть за службу пожаловал, изволь, завтра с утра ее получи! А я и людишки, мне преданные, за час до рассвета на коней сядем, и в путь к спасению отправимся.

Противно было Митрофану речь трусливую, крамольную слушать, ну а что было делать? Сказал бы слово поперек, его бы прямо здесь, в избе, соратники Нероды и упокоили бы.
– Зачем ты, Нерода, речь изменника при мне ведешь? Хочешь бежать, так кто ж тебе мешает? Зачем я-то тебе понадобился? – задал Митрофан вполне уместный вопрос и, не ожидая милости от хозяина, сам себе вина налил.
– Вот в этом-то как раз и закавыка, – рассмеялся Нерода и по-дружески десятника по плечу похлопал. – Не ошибся я в те парень, суть самую примечаешь, ну, так я от тя ничего утаивать-то и не собирался. Сейчас замысел мой и поведаю! Чтобы в Заморье местечко хорошенькое найти да на службу выгодную пристроиться, нужно имя иметь… чтоб молва о тебе добрая шла, чтоб серьезным воителем люди тебя считали… Я вот весь век свой князю верно служил, в скольких сражениях участвовал, уж и не упомню, на втором десятке счет потерял, а вот имени-то у меня как раз и нет. Наше Далечье, дале чье оно и есть. Никто о нем толком ничего не знает, и людишек, что здесь живут, в Заморье всерьез и не воспринимают. Что, скажешь, не ведал, что князь особняком от других правителей держится?
– Ведал, – кивнул Митрофан, – но только вот до сих пор непонятно, при чем же здесь я, у меня-то тем более имени нет!
– Верно парень подметил, – рассмеялся Нерода, – твое имя еще меньше моего стоит, но зато у Витора варк Борга имя известнейшее, слава о его подвигах ратных по всему Заморью идет. Одни им восхищаются, другие ему многим обязаны, но есть и те, кому он дорожку перешел…
– Хочешь его уговорить за нас слово доброе замолвить? Думаешь, я у него в чести лишь потому, что лесами дикими вместе три дня до вас добирались да в бою на заставе бок о бок бились?
– Дурак ты, парень, – покачал головою Щербатый, – но мыслишь шустро, за что я тя и люблю. Рыцарек ни за кого из нас слова не скажет, я о другом толкую. Коль не понял, щас доходчивей объясню! Насолил он в Заморье многим. Не только наш князь, но многие короли заморские его голову высоко оценили. Коль мы на чужбину приедем просто так, то голодно и неуютно нам будет, а вот если в мешке Виторову голову привезем, то еще корольки торги устроят за честь башку его к воротам своего замка прибить. И денег мы получим, что на всех с лихвой хватит, да и имя такое звучное приобретем, что охотников множество найдется услуги наших мечей оплатить.
– Ах вот оно что, – наконец-то догадался Митрофан. – Хочешь, чтобы я тебя и дружков твоих к его стоянке лесной отвел? А уверен ты, что известно мне, где варк Борг сейчас находится?
– Известно, известно, – дважды кивнул Нерода. – Уж я-то рыцаренка этого знаю. У него, видишь ли, принцип, коль кто с ним сразу пойти не согласился, он время на раздумье дает. А большинство из его учеников с тобою в деревню пришли, отсюда следует, что сидит Витор сейчас где-нибудь в леске и ждет, пока к нему воины не возвратятся. В общем, не ври мне, парень, иль ты нас к варк Боргу ведешь, иль из избы этой живым не выйдешь!

Умел Нерода Щербатый весомые слова найти, чтоб собеседника убедить. Осознал Митрофан безвыходность своего положения. Воины с пограничной заставы да наемники рыцаря за него горою встали бы, да только мало их было. Что они могли сделать против трети дружины Динска? Сила и власть на стороне Нероды подлого, а значит, супротив его воли идти, себе смертный приговор подписывать; и себе, и всем тем, кто за него вступился бы. «С волками жить – по-волчьи выть!» – в который раз убедился десятник в мудрости народной поговорки. Распорядилась судьба так, что вынужден он был иль погибнуть, иль мерзкий, недостойный чести воинской поступок совершить…
– По рукам, – кивнул Митрофан после раздумья недолгого. – Отведу я тебя к рыцарю на лесное становье, но только уж и ты слово свое сдержи!
– Не боись, парень, мне толковые подручные нужны, – усмехнулся Нерода. – Не каждого из своего отряда на чужбину возьму, далеко не каждого, но для тебя место на корабле уж точно найдется.
Щас ступай отдохни, но спать не ложись! Как смеркать станет, в путь тронемся! Пехом пойдем, в лесу кони без надобности, да и шума поднимать не след!

* * *

Едва светать стало, но звезды еще небо не покинули, как пришли за Митрофаном. Тронул его легонько за плечо посыльный Нероды и прошептал: «Пошли!» – тихонечко прошептал, чтобы спящие возле костра не услышали. Собрал десятник скудные пожитки, ломоть хлеба прихватил и к избе полководца-предателя отправился. Собрались там около двух дюжин солдат. Боялся Нерода меньшим числом на варк Борга идти. Оно и понятно, к чему рисковать, когда гурьбой навалиться и безопасней, и проще?
Без лишних слов повел Щербатый отряд свой к околице, а там, как назло, их часовые окликнули. Не успел Митрофан и глазом моргнуть, пали оба ратника наземь с горлом перерезанным. Обидно было вот так, от своего же командира смерть принять. Обидно и несправедливо, когда полководец своих же солдат предает. Глупой смертью погибли часовые, а каково будет остальным дружинникам, когда они утром проснутся и поймут, что их командир трусливо бежал, их на погибель оставив? Муторно стало на душе у десятника, хоть и понимал умом, что Нерода иначе поступить не мог. Подняли бы шум часовые, слух по дружине прежде времени пошел бы, а ведь им пару часов тишины надобно, чтобы в лес удалиться и рыцаря возле скалы найти.
Больше никто беглецов не заметил. Спокойно добрался отряд дезертиров до опушки и в чащу углубился. Привычны дружинники были к лесу, гораздо лучше Митрофана в нем себя чувствовали. Сразу понял десятник. Нерода не только верных себе воинов отобрал, но и тех, кто в деревне вырос, для кого чащи лесные почти родным домом были. Умело и быстро перебирались ратники через топи и буреломы, а когда хищники к ним приблизиться осмеливались, то встречало зверье неразумное смерть от стрелы еще до того, как морды оскаленные из кустов высовывало. Еще солнце не взошло, как отряд к скале на северных болотах подошел и на отдых недолгий встал. Подозвал Нерода к себе Митрофана и еще раз переспросил, сколько с рыцарем воинов и был ли условный знак, чтоб своих с чужаками, по лесу шатающимися, не перепутать. Честно признался десятник, сколько с Витором наемников, и про знак не соврал, что такого вовсе и не было. Похлопал Щербатый парня по плечу одобрительно, а сам в глаза ему пристально заглянул, будто спрашивая: «А не врешь?!»
Дал Шербатый подуставшим воинам краткий отдых, а затем приказал приготовить оружие и, Митрофану рядом идти повелев, отряд на стоянку Витора повел. Бесшумно и скрытно двигались ратники, уже почти вплотную к спящим подкрались, но тут их часовой приметил и тревогу поднял. Повскакали сонные наемники с мест, благо, что не снимая доспехов, спали, тут же за оружие схватились. Ринулись на врагов дружинники, боевой клич Нерода кинул, но клич тот вдруг в хрип предсмертный перешел. Застыли воители далеченские, замерли наемники; и те и другие обескуражено на абсурдную, немыслимую картину взирали. Лежал на зеленой траве Нерода с перерезанным горлом, кровь алая вокруг лужею растекалась, а над ним Митрофан, бледный лицом, с кинжалом окровавленным в руках стоял.
– Смерть предателю гнусному! Смерть мерзавцу, что своих же режет и на явную погибель оставляет! – произнес десятник, а более ничего не сказал, лишь тело мертвое с презрением носком сапога пнул.

Хоть немногословен был убийца, но поняли его все: и те, кто за Неродой пошел, и те, за чьими головами лиходеи охотились. Опустили ратники мечи, да и наемники по приказу Витора варк Борга их в ножны вложили.
– Прав ты, Митрофан! – промолвил один из дружинников. – Не дело мы замыслили, поддавшись посулам предателя. Веди нас обратно в деревню, с честью бой примем!
– Веди, веди! – закричали хором другие дружинники.
– Нет, – покачал головою десятник. – Никудышный из меня полководец! В бой пойти с вами, пойду, а вот командовать не по мне! Его просите, на него вся надежда! Я его в бою видел и голову на отсечение даю, что только ему кочевников остановить под силу, – произнес Митрофан и указал рукою на рыцаря.

Не бывало еще такого, чтоб далеченские дружины чужак в бой водил, но согнулись ратники перед варк Боргом в поклоне, безмолвно прося оборону деревни возглавить. Нахмурился рыцарь, зачесал рукой лоб, но все же кивнул.
– Путь наемника неисповедим: рано или поздно, да приходится бесплатно мечом потрудиться, – изрек рыцарь заморский, а затем на Митрофана украдкой взглянул.

«Не ведаешь ты, парень, но плохую услугу ты мне оказал! – говорил взор прищуренных, будто стеклянных глаз. – Не моя это война, но не могу людей на погибель оставить! Видно, мне на роду написано, смертью не наемника вольного, а защитника чужой земли пасть!» Вслух же Витор ничего не сказал, лишь рукой махнул, приказав солдатам в обратный путь отправляться.

Не сохранилось в летописях Далечья рассказа о сражении при деревушке Нехлюдка, да и о той войне в них мало сказано. Пронеслись орды кочевников ураганом по землям далеченским, разбили войско княжеское да стольный град Киж дотла сожгли. А вот до Динска, маленького городишки портового, степняки так и не добрались. Десять лет и три года оставался Динск единственным вольным городом в княжестве, пока не поднялось восстание и не пала власть степняков. И все это время управлял Динском некий Митрофан Безродный, личность истории мало известная, а воеводой при нем воитель заморских кровей служил. Впрочем, это всего лишь слухи, людская молва, из поколения в поколение передаваемая. Как же взаправду было, никто уже не узнает, ведь не упомянут ни городской глава, ни его воевода в хрониках, летописцами княжьими писанных.

ПРО АФОНЮ-СКАЗОЧНИКА И ЧЕРТА ЛЫСОГО

От чего местность наша Далечьем прозывается? Приезжали к нам, случалось, люди ученые, говорили, что пошло это название от расстояний огромных, уж шибко далеко ехать до нас из стран заморских. Да и в самом Далечье иной раз день едешь, два едешь, а вокруг – ни души, ни признака жилья человеческого. Да и там, где есть жилье, до деревни соседней порой за двое суток не доберешься. А все же есть у нас, жителей далеченских, сомнения, что название наше лишь то означает, что далеко от мест иных мы находимся. Кто хоть раз в час рассветный выходил на крутой берег речной, понимает, что даль прекрасная, взору предстающая, и дала название местам нашим. С горы высокой видно все как на ладони: и лесистые склоны, и петляющие ленты дорог, и выныривающие кое-где из зелени колоколенки, и величественную гладь реки далеко внизу с плывущими по ней судами, и луга заливные, дымкой утренней подернутые. Дымка та серовато-розовая тает на фоне бледно-голубого неба. Сразу понятно, что чары ночные вот-вот спадут и пробудится все вокруг. Когда же встает солнышко, ласково оглаживая окрестности первыми теплыми лучиками, даль наша преображается мгновенно, становится
яркой, жизнерадостной и в то же время царственно-величественной. И понятно нам, дальчанам, отчего в местах наших, сказочно прекрасных, чудеса разные порой случаются, о коих в народе истории слагают.
Жил в деревушке одной, с виду совсем не приметной, ничем от других не отличающейся, Афоня-сказочник. По прозвищу его можно подумать, что был он старым дедом, любившим детишкам на завалинке байки травить. Ан нет, был Афоня парнем молодым, холостым, к тому же сиротой. Из всей родни осталась у него лишь тетка Прасковья, старенькая уже. Так они вдвоем и жили. А сказочником Афоню потому прозвали, что уж больно горазд он был истории разные придумывать. Да и рассказывал их так, что заслушаешься. Сразу и не разберешь, где в его сказках – правда, а где вымысел. Много лиха парень в жизни хватил от этого своего умения. Вроде и голова у него на плечах, и руки на месте, а куда ни пытались его к делу приспособить, нигде Афоня долго не задерживался. Пойдет с мужиками поле пахать, скучно ему станет, начнет историю сочинять. Сам-то Афоня пашет, а мужики за ним ходят с открытыми ртами, так заслушаются, что про все на свете забудут, потом опомнятся, солнце уже к закату клонится, а полоска только у Афони вспахана. Поколотят сказочника, прогонят взашей, в затылках поскребут да с утра пораньше за работу возьмутся. И так везде.
Хуже всего в кузнице было, где Афоня кузнецу местному Михею помогал. В кузнице-то Афоня дольше всего продержался, шумно там, много не поболтаешь, да и Михей – не особый любитель байки слушать. А все ж и его лукавый попутал, заслушался как-то раз во время перекура Афоню, а привычка к работе свое берет, стал Михей инструмент перекладывать, да молот тяжелый в руках не удержал, выронил. Хорошо, хоть не на ногу себе, а то деревня бы надолго без кузнеца осталась, а уж Афоне точно конец бы пришел. Нагнулся Михей, чтобы молот поднять, а сам с открытым ртом сказочника слушает да лбом о наковальню и припечатался, аж искры из глаз полетели. Одна искра угодила Афоне на рубашку, рубашка загорелась, скинул ее Афоня да бросил в кадку с водой, но промахнулся, попала рубашка на сено сухое, оно и полыхнуло. Что тут началось! Крики, вопли, правду сказать, больше суматохи было, чем огня. Залил Афоня огонь водой, и ноги уносить, а за ним Михей, кузнечным молотом размахивая. Шишка на лбу у Михея здоровая и светится, как луна. Так и промчались через всю деревню, только в лесу Михей поотстал, трудно ему, увальню здоровому, через бурелом продираться, это Афоня верткий да юркий, где угодно проскочит. Так и убежал.
После того случая совсем Афоне в деревне житья не стало. Едва завидев его, мужики за кнуты да дубины хватались, хорошо хоть не за топоры да вилы. Была для такой всеобщей нелюбви к Афоне еще причина немаловажная – уж больно сказочник женскому полу в деревне нравился. Не одна девица мечтала тайком о таком женихе, и когда проходил Афоня по деревне, вдогонку ему из-за каждого забора неслись мечтательные женские вздохи. И собой-то сказочник был хорош, росту среднего, но ладный, глаза голубые смотрят ласково, волосы пшеничные густой волной на плечи широкие падают, на щеках румянец играет, в бороде русой усмешка прячется. А уж как рот откроет да сказки свои заведет, тают сердца не только у девиц неопытных, но и у матрон почтенных, жизнью умудренных. Ведь каждому известно, что женщины любят ушами, и нет такой, которая хоть на миг в сказку не поверила бы, чье сердце не дрогнуло бы от слов красивых да голоса ласкового.
Мужикам-то это все, само собой, не нравилось. Вот и стали они совет держать, что с Афоней-сказочником делать. К нехитрому труду сельскому его приспособить не удалось, хоть молодец вроде и не ленивый, да и жили они с теткой не бедствуя. А какой еще от Афони в деревне прок? Байки травить? Ребятню старушки древние сказками развлекают, не здорового же мужика к ним в няньки определять, да у детей крестьянских и нянек-то отродясь не бывало, кто по немощи али болезни в поле работать не может, тот дома хозяйничает, ну и за ребятней приглядывает заодно.
Михей-кузнец, сильнее прочих от Афони пострадавший, да Евсей-пасечник, через сказки Афонины собственными пчелами покусанный, предлагали его в лес насовсем прогнать: пусть, мол, леших сказками своими развлекает да волков с медведями. Хлебопашцы Никола да Ерема, чьи дочки пуще других на красавца-сказочника засматривались, поскорее женить его предлагали, мол, женится, детки пойдут, остепенится. Спор между мужиками разгорелся нешуточный. Одни взяли сторону Михея с Евсеем, другие посчитали, что не по-божески человека в лес к волкам прогонять. Да и Прасковью старую жалко, одна у нее в жизни опора – племянник непутевый. Кто так считал, Николу с Еремой поддержали. Расшумелись мужики, рожи красные, что солнце на закате, бороды торчком, того гляди до драки дойдет.

Выступил тут брюхом вперед староста деревенский, Прокопий, кафтан, соболями подшитый, одернул, бороду свою знатную огладил любовно да как рявкнет: «А ну, тихо все!» Ну, чисто пастуший пес Полкан, что коров глупых на пастбище сгоняет! И масть похожа: темно-рыжая с проседью. Надо сказать, что у Прокопия тоже была забота тайная – уж больно жена его молодая сказками Афониными увлекалась да еще постоянно Афоню уговаривала, что сказки, мол, его обязательно записывать нужно; жаль, коль такие истории замечательные бесследно исчезнут. Сам-то Прокопий грамоте обучен не был, деньги да товары дорогие в сундуках он и без этой блажи сосчитать умел, потому учености лишней в молодежи не привечал. А жену молодую хоть и любил безумно, глупым бабьим прихотям, которые одному Богу известно, куда завести могут, потакать не собирался. Оттого и был более других озабочен тем, чтобы от Афони-сказочника избавиться. Нахмурил Прокопий брови густые, еще раз бороду огладил и молвил веско:
– Хватит, мужики, собачиться да лаяться! Тут надо по-умному за дело браться. Прогнать Афоню из деревни мы не можем. Не по-людски это, да и Прасковью старую жаль. Она мастерица известная, кружева ее сам князь запольский покупает. А ну, как пожалуется на вас, непутевых, князю, что тогда?
Притихли мужики, с ноги на ногу переминаются, переглядываются.
– Да и человек Афоня неплохой, – продолжил староста, – не пьяница, не вор, не драчун. А что сказки любит да девкам нравится – то не преступление. Казнить тут не за что. А вот женить молодца – идея неплохая.
Закивали обрадовано Никола с Еремой, а Михей с Евсеем губы надули, ноздри раздули, ну, чисто быки!
– Да только, – медовым голосом продолжил Прокопий, – нам-то что его женитьба даст? На всех сразу он жениться не может. Пускай, женится он на твоей дочке, Никола, так Ерема в обиде останется, да и другие девки, поди, на сказочника заглядываться не перестанут, и сказки он все так же сочинять будет. И нам глаза мозолить не прекратит. Нет, тут другой подход надобен. Вот скоро князь запольский дружину пополнять будет, соображаете? С соседями-то мы совсем недавно воевали, хоть и наша взяла, но дружине княжеской всяко пополнение надобно. Уже ездят по деревням гонцы княжеские, набирают новых вояк. Им лучшие люди нужны, а чем, скажите, Афоня наш плох? И собой хорош, и силушкой Бог не обидел, и в зелье бесовском тоску молодецкую не топит. Вот мы от деревни нашей Афоню в дружину княжескую и направим. И ему честь, и нам хорошо. А там, глядишь, опять война, то да се…
– Ой, Прокопий, хорошо придумал, ох и голова, не зря ты в старостах у нас, над всеми нами, – покивали мужики да и разошлись.
Сказано – сделано. Не прошло и недели, как прибыли в деревню гонцы княжеские, и отправился Афоня-сказочник с ними, поцеловав на прощанье старую тетку Прасковью да получив от нее благословение в путь-дорогу.

* * *

Поначалу Афоне жизнь людей служивых понравилась. Все было ему в диковинку, все интересно: и тренировки с оружием, и служба караульная. А к уходу за лошадьми он и вовсе сызмальства приучен был, как и с рассветом подниматься да за дело приниматься. Так что служба Афоне давалась легко. Правда, все до поры до времени. Вскоре натура Афонина и тут себя проявила. Как-то раз ночью стоял он на часах и, чтобы не заснуть ненароком, начал сам себе сказку рассказывать. Ночь выдалась тихая, безветренная, теплая, в сон так и клонит, а спать-то часовому нельзя. Вот и начал Афоня, по обыкновению, историю придумывать, да так увлекся, что и не заметил, как один дружинник поближе подошел, за ним второй. В общем, когда сотник Пров пошел к утру посты проверить, почти вся его сотня сидела вокруг часового с открытыми ртами. Так заслушались, что даже на приближение грозного начальника никто внимания не обратил. На первый раз отделался Афоня криками грозными да зуботычинами, на второй раз его плетьми принародно попотчевали, а на третий раз посадил сотник нарушителя под замок да призадумался. Вроде бы и парень неплохой, старательный да услужливый, а вот на тебе, что ни день, то происшествие какое! Видать, к науке военной неспособен парнишка, может, его лазутчиком к врагам засылать? Пусть им бдительность притупляет историями своими, а мы тем временем и нападем неожиданно. Повеселел было сотник Пров, так эта мысль ему по душе пришлась, да тут вспомнил как раз, что одна война только что закончилась, а новой пока не предвидится, так что Афоня будет в своей дружине дисциплину подрывать, а дисциплина для ратника – первое дело. Куда же смотрели те, что пополнение набирали? Злился Пров, злился, но выхода не находил.
Любой другой на его месте поступил бы просто: приказал бы пороть глупую деревенщину, пока бы всю дурь не выбили. Тут уж одно из двух: либо поумнел бы парень, либо насмерть запороли бы. Но Пров так не мог, в сотники он вышел из простых ратников, да еще из пехоты. Вся жизнь его проходила в походах да сражениях, остальное лишь краткой передышкой было между ними, так что тяжелую ратную долю он всей своей шкурой, вдоль и поперек мечами да саблями вражескими исполосованной, ощутил, не как другие военачальники, которые о ней лишь понаслышке знают. Для иного воеводы на походной кровати ночевать – уже лишения неимоверные. А уж если случится, что икры свежей к блинам не подвезут, али наливка любимая закончится, а новую партию доставить не успеют, тут уж все, считай, война проиграна. Пров же и сейчас не гнушался с ратниками простыми из кухни походной питаться, а при случае мог и в лесу под кустом заночевать. Случалось ему и у костра сиживать, байки солдатские слушая. Поэтому хорошо знал Пров, как для ратника важно слово, вовремя произнесенное, как история, умело рассказанная, может дух боевой поднять да огонь лихой в сердцах воинских зажечь, что так для битвы необходим. Вот оно! Пров аж на лавке подпрыгнул да крякнул, так неожиданно пришло к нему решение. И как только он раньше не додумался? Надо так пристроить парня, чтобы и под рукой был, и среди ратников не особо толкался, занятиям воинским помех не чинил. Приказал Пров привести Афоню, закрылся с ним и толковал о чем-то часа два, не меньше. После кликнул писарчука да велел приказ подготовить, согласно которому Афоня в личное услужение к сотнику поступал.
Обязанности у Афони были несложные: коней и оружие в порядке содержать, донесения срочные доставлять, когда и по дому помочь, а вечерами гостей да дочку сотника Василину сказками развлекать. Гостей же сотник стал в дом не просто так звать, а с умыслом тайным. Все больше устраивал он посиделки с друзьями старыми – ветеранами многих войн, которые в нескончаемые, боевые воспоминания вдавались да разные занятные случаи рассказывали. Тут уж Афоня все больше помалкивал да вояк старых с горящими глазами слушал, а Пров про себя радовался, план хитрый удался.
Дочка Прова Василина была красавицей знатной. Глаза огромные, ярко-синие, брови соболиные, коса темно-русая, в руку толщиной, кожа на личике, будто жемчуг розовый светится, стан стройный да гибкий. Многие женихи запольские сватались к Василине, да всем она от ворот поворот давала. Один недостаточно знатен, другой недостаточно богат, третий недостаточно красив. Можно подумать, княжна али сама царевна жениха себе выбирает, а не дочка простого сотника, даже не родовитого. Когда двое из женихов, красавицу не поделив, друг друга поубивали, а еще пара-тройка, желая забыть прекрасную недотрогу, на войну отправились да там и сгинули, поползли по Заполью слухи нехорошие про сотникову дочку.
Кто-то клялся, что своими глазами видел, как она, черной птицей обернувшись, в окно терема вылетала. Кто-то слышал, как она с кем-то разговаривала, а рядом и не было никого. Рассказывали еще, что по ночам происходят в доме сотника странные сборища, причем тогда, когда самого хозяина дома не бывает. В общем, сошлись запольские жители во мнении, что дочка сотника – ведьма. Нашлись добрые люди, что Афоне про то сказали, предупредить хотели, парня жалея. В Заполье народ более образованный был, чем в деревне, сказки Афонины с охотой слушали и относились к сказочнику по-доброму. Да только не поверил Афоня в эти речи, в то время он уже так привык красой Василининой тайком любоваться, что казалась она ему ангелом небесным, никого краше он в жизни своей не видел. И часто думал сказочник, как повезло ему, что стал он слугой сотника Прова, ведь теперь есть у него возможность не только каждый день красавицей восхищаться, но иногда и словом с ней перемолвиться. А разговаривать с дочкой сотника было едва ли не большее удовольствие, чем на нее смотреть. Образована была Василина, не только грамоту знала, но и беседу любую поддержать могла. Говорила с достоинством, без хихиканья глупого да жеманства женского, речь ее плавно, как ручеек, текла. Смеялась Василина редко, все больше улыбалась чуть заметно, лишь в глазах порой огонек лукавый проскальзывал; голос даже на слуг никогда не повышала, говорила всегда тихо, ласково, но любое приказание ее вмиг исполнялось. И такую-то красавицу, милую, нежную, злые люди ведьмой называют! Афоня только головой с досадой качал.

Тем временем в хозяйстве у Прова несчастье приключилось. Конь его любимый вороной, товарищ боевой захворал. Прозвище у коня было Ветер, потому что мог он как ветер лететь, сколько раз ноги его быстрые хозяину жизнь спасали в боях, не сосчитать. Кроме Прова самого, что коня объезжал ежедневно, да Афони, что за ним ухаживал, никого Ветер к себе не подпускал. Сотник берег его пуще собственного глаза, об этом все знали, и никто из слуг не посмел бы близко к коню подойти. А тут каждое утро стоит конь весь в мыле, словно на нем всю ночь скакали; хрипит, глаза кровью налиты. Афоня уж и ночевал в конюшне, ничего не помогало. Ночью все тихо, ни малейший шорох чуткий сон Афони не тревожит, а наутро конь снова весь в мыле, едва с ног не валится. Озаботился Пров, ходит как в воду опущенный. Каких только лекарей к коню не приводил, все руками разводят. Одна лишь бабка-знахарка древняя сказала: «Без нечистого не обошлось». Бабку Пров прогнал, но слухи по городу все равно поползли, и обвинили во всем, конечно, сотникову дочку. Это, мол, она, ведьма, на коня порчу навела. Дошли слухи до воеводы княжеского, вызвал он к себе Прова и говорит:
– Кабы не заслуги твои боевые да кабы ты лично князю нашему жизнь не спас в последнем походе, сидеть бы тебе давно в темнице из-за дочки твоей. Доколь будут мужи почтенные выходки девчонки дерзкой терпеть? Уж больно много воли ты дочери дал. Слыхал, какие по городу слухи ходят? Мой тебе приказ: коль не хочешь дочь на костре увидеть, а сам в тюрьме оказаться, выдай ее замуж. Сроку тебе даю три дня.
Тут надобно сказать, что сын воеводский тоже намерение имел к Василине посвататься, да папаша ему запретил строго-настрого, видя, как она женихов позорит. Так что был в его словах умысел тайный. Женихов-то Василина всех поразгоняла, где же Пров за три дня приличного парня дочке найдет? Тут и будет у сынка шанс красавицу неприступную заполучить. А уж ведьма она, не ведьма, в хороших-то руках и ведьма шелковая.
Вышел Пров от воеводы, голову повесив. Думы одна горше другой его одолевали. Не хотел он дочку за кого попало замуж выдавать. Никого, кроме нее, не было у Прова: жена умерла давно, а Василина с малолетства повсюду за отцом следовала, на коне сидела не хуже опытных наездников, с оружием умела обращаться почище любого ратника. Пров-то раньше все о сыне мечтал, вот и воспитал дочку как наследника своего. Только в городе свои порядки. С тех пор как осели они в Заполье, не было у Василины той свободы, к которой она привыкла. И до того она была на девиц местных не похожа, что ее тут же в ведьмы записали. Вздохнул горько Пров, аж слезы на глаза навернулись. Но вояка он был старый, закаленный, долго унынию предаваться не привык. Пришел к дочке, стал с ней советоваться, а красавица и говорит:
– Ты, батюшка, не горюй, а вот что сделай. Объяви, что тому дочь в жены отдашь, кто коня твоего от хвори избавит да одно мое задание выполнит. По крайней мере, хоть Ветру поможешь, а я тем временем над заданием подумаю.
– Как же тебе такое в голову-то пришло? – изумился Пров.
– А ты почаще сказки Афонины слушай, – смеется дочка, – там мудрости много.
Послушался сотник дочку. Думал, охотников мало найдется. Ан нет, с утра самого к дому сотника очередь из женихов выстроилась.
Афоне невмоготу было на все это смотреть, вышел он из дома, пошел куда глаза глядят. Дошел до реки, спустился по бережку крутому прямо к самой воде. «Утопиться, что ли?» – глядя на воду, думает. Вот как тоска любовная молодца одолела. Вдруг слышит, кряхтит кто-то рядом, жалобно так. А это бабка-знахарка по воду пошла, пытается ведерком водицы из реки зачерпнуть, да никак не может. Старая уже, немощная. Пожалел Афоня бабку, набрал ей воды да наверх, в гору отнес, к избенке ее ветхой. Бабка ему и говорит:
– Хоть и прогнал меня сотник, а я ему правду сказала, на коня-то порчу навели. Вижу я, молодец, твою кручину, хотела бы тебе помочь, да не в моих это силах. Знахарка я, травами лечу, колдовством не занимаюсь. Но в благодарность за помощь твою подскажу, к кому обратиться. Тут только черт лысый помочь может. Через реку переправься, там тропинка, что от реки вьется да в лесу пропадает. Иди прямо по ней, да смотри, с пути не сбейся, по сторонам головой не крути и не оглядывайся. Кто бы тебя ни окликал, не отвечай, рта не открывай, покуда не дойдешь до лесной избушки. Там черт лысый и проживает, Захаром его кличут. Сумеешь с ним поладить – поможет он горю твоему. Только помни, черт он черт и есть. Если решишься у него помощи просить, будь готов его перехитрить да обыграть.
Поклонился Афоня старушке, за совет поблагодарил, снова к реке спустился. Сидит, думу думает. Никогда еще не приходилось сказочнику с нечистой силой дела иметь, боязно. А с другой стороны, думает, что мне терять? Только что утопиться хотел, так не лучше ли попытаться жар-птицу счастья своего за хвост ухватить. Подумал так, стал искать переправу. Денег-то у Афони не было лодочнику заплатить. Так он, по обыкновению своему, начал историю рассказывать да на самом интересном месте умолк.
– Ну, что же ты, – торопит его лодочник, – дальше давай.
– Так ты меня перевези, – отвечает Афоня, – а я тебе по дороге и доскажу.
Перевез его лодочник, не ругался, еще и доволен остался, так ему история понравилась.
Сказочник все сделал, как старушка советовала. По тропинке быстро шел, почти бежал, смотрел лишь вперед да под ноги себе, а вокруг него лес своей жизнью жил. И не поймешь, то ли игривые солнечные лучики в густой листве прыгают, то ли чьи-то глаза за Афоней наблюдают, то ли ветер листвой шуршит, то ли за спиной шаги осторожные слышатся. Птаха лесная поет, заливается, а сказочнику звонкий девичий смех чудится, да словно кто-то его по имени зовет: «Афоня, а Афоня! Куда спешишь так? Поболтай с нами!» Но не оглядывается парень, а все вперед торопится. Наконец, расступился лес, и вышел Афоня на поляну. Тут и тропинка кончилась. Видит Афоня, стоит избушка бревенчатая, небольшая, но крепкая. Перед избушкой на пеньке сидит мужичок, корзинку из прутьев плетет, да так быстро, что Афоня за его руками следить не успевает.
– Чо надо? – буркнул мужичок недовольно, не отрываясь от своего занятия.
– Это ты Захар? – поздоровавшись, спрашивает Афоня.
– Ну, я.
– Пришел я у тебя помощи просить, – молвит сказочник, а сам думает, что вид у мужичка самый что ни на есть обыкновенный: ни тебе рогов, ни шерсти, ни хвоста. Хотя рога-то могут и под шапкой прятаться. Неужто взаправду черт?
Захар тем временем плести корзинку закончил и усмехнулся:
– Ну, коль пришел, заходи.
Поднялся он с пенька, Афоня подивился, ну, здоров мужик! Ростом не выше Афони, но в плечах раза в полтора шире, руки с кулачищами пудовыми аж до колен свисают, выглядит неповоротливым, как кузнец деревенский Михей, а двигается легко, словно танцует. Такому лучше на темной дорожке не попадаться. Сказочник даже засомневался, не зря ли в лес пожаловал. Вошли в избу, Захар шапку снял, а под ней рогов никаких не оказалось, только голова лысая, как коленка, гладкая да блестящая. Хотел Афоня сразу к делу приступить, только рот открыл, а хозяин от него уже отмахивается:
– Да знаю я твое дело, небось к дочке сотника посвататься хочешь, а как это ловчее обстряпать, не знаешь, вот и приперся помощи просить. Думаешь, ты первый, что ли?
– Да кто я такой, чтобы к Василине свататься? – Афоня так разозлился, что даже про страхи свои позабыл. – Я простой парень деревенский, а она первая в городе красавица, самого сотника дочка. Я коня вылечить хочу, тем и Василину от неволи избавлю.
– Чай, не в рабство красавицу твою продают, – ворчливо заметил Захар.
– За нелюбимого выйти – та же неволя.
– А тебе что ж за радость спасать ее, коль свататься не намерен?
– А я, – улыбнулся Афоня мечтательно, – как раньше на красу ее любоваться буду, голос ее нежный слушать, сказки свои ей сказывать, о большем и не помышляю.
– Что ж, – хмыкнул в бороду Захар, – коль явился, так слыхал, поди, я просто так ничего не делаю.
– Да нет у меня ничего, – потупился парень.
– А уж об этом не тебе судить, – снова хмыкнул лысый черт.
В голове у парня сразу мысли разные блохами запрыгали. Наслышан он был, как люди черту свою душу бессмертную продавали, договор кровью подписывали. Али еще случаи бывали, окажет услугу человеку нечистая сила да ничего взамен не попросит, а через много лет, когда уж человек о том и думать забудет, к нему вдруг и являются, мол, должок-то отдавать надо. Засмеялся Захар, видно на лице парня все сомнения его прописаны были, да и спрашивает: если сомневаешься, мол, так чего ж пожаловал? Решился Афоня:
– Душу тебе продавать не стану. А в остальном договоримся.
– Кому ж душа твоя нужна? Тоже мне сокровище, – хохочет Захар. – Скучно мне, понимаешь?
Один в лесу живу, все одно и то же, надоело. Умных людей вокруг нет, поговорить не с кем. Сумеешь меня развлечь – помогу, а на «нет» и суда нет.
Согласился глупый Афоня, обрадовался даже. Думает, развлечь, это как раз по мне, всю жизнь только и делал, что всех развлекал. Истории я рассказывать умею, не дам черту лысому заскучать. Да только сказать легче, чем сделать. До самого вечера старался Афоня, разные байки рассказывал. Но Захар еще более опытным сказочником оказался. Не успеет Афоня до середины дойти, а черт лысый уже говорит, чем дело кончится, да еще зевает во весь рот, показывает, значит, как ему тошно да скучно.
Стал Афоня про битвы великие рассказывать, о которых у Прова дома наслушался. Оживился слегка Захар. Знаю, говорит, знаю, случай этот произошел со старым лучником Марком, когда кочевники Княжгород осадили, а вот эту историю про подземный ход к реке тебе, верно, Фома-оружейник поведал, так ли?
К ночи уже устал Афоня, в горле пересохло, язык едва шевелится, но не сдается парень. Наконец остановил его хозяин избушки.
– Ну, ладно, пора тебе и передохнуть, а у меня еще дела.
Сказал так, напоил Афоню, накормил, ночевать в избе оставил, а сам в лес подался. Страшно было парню одному посреди леса оставаться, но идти через чащу темную еще страшнее. Интересно ему было, что у Захара за дела такие по ночам, но проследить за ним не рискнул. И так положение – хуже не придумаешь, развлекал черта лысого, развлекал весь день, а вот сумел ли развлечь? Стал Афоня голову ломать, чем бы еще Захара порадовать. Вспомнились ему слова знахарки старой, что черта переиграть да обхитрить надобно. А как? Вот бы Василину спросить, она ученая, много хитростей всяких знает. Вспомнил сказочник про Василину, представил себе взор ее ясный да голос нежный, сразу на душе у него потеплело. Успел он подумать, что утром обязательно какой-то выход найдет, и задремал. Но до утра ему проспать не удалось. Едва слышно скрипнула дверь избушки, но и этого негромкого звука хватило, чтобы чуткий сон Афони прервать. А тут еще где-то совсем рядом ухнула сова, потом еще раз и еще. Завозился Афоня, а тихий насмешливый голос спросил прямо над ухом:
– Не спится, служивый?
Парень аж с лавки грохнулся. Ну, надо же, как этот черт лысый двигается бесшумно; такой здоровый, а даже половица не скрипнет! Засмеялся Захар, лампу зажег.
– Какой ты, горе-вояка, пужливый, однако ж, – молвил черт, – ну, коль уж все равно не спишь, давай, что ли, в карты играть.
Афоня картами и так не больно увлекался, а уж с самим чертом играть, какой же дурак сядет? Понятно, что у того в колоде восемь тузов, да все козырные. Правда, крест нательный у Афони на шее так и висит, хоть и слышал он раньше, что черти, если уж соглашались с людьми говорить, то непременно условие ставили, с крестом к ним не являться. Видать, Афоне черт какой-то неправильный попался. Так что, вроде бы и мог сказочник карты заколдованные перекрестить, чтобы, значит, настоящие увидеть, но все же рисковать не захотел. Головой помотал, не мастак я, мол, в карты играть.
– Может, в шахматы умеешь? – усмехнулся черт лысый.
Фигурки резные, затейливые, шахматами прозываемые, Афоня у Прова в доме видел. Привез их Пров из походов дальних, заморских. Сказочник даже играть с Василиной пробовал, да только ни разу не выиграл, большая искусница была дочка сотника в этой забаве заморской. С чертом ему и здесь не сравниться.
– Лучше в шашки, – почесав в затылке, решился Афоня, – это забава своя, родная, каждый ребятенок ей балуется.
А про себя думает: «Уж тут я не проиграю, на прошлой ярмарке всех обыграл, тетушке Прасковье петуха принес».
Сели они в шашки играть. Захар и глазом моргнуть не успел, как обыграл его Афоня. Удивился черт лысый. Афоня же обрадовался. «Ай да я, – думает, – неужто самого черта обыграл?!» Сели во второй раз. Только собрался Афоня свою шашку в дамки провести, глядь, а на шашке – портрет Василины, смотрит она, как живая, да еще лукаво так сказочнику подмигивает. Смутился Афоня, все мысли порастерял, все ходы позабывал, в общем, Захару победа досталась. Начали третью партию. Ни один, ни другой не торопятся уже, каждый ход обдумывают, Захар кряхтит да лоб морщит, Афоня в затылке скребет. Прижимает черт, но и Афоня не сдается, а дела у него на доске все хуже, противник того гляди в дамки прорвется. «Надо что-то делать!» – думает сказочник. А что, не знает. Можно бы сжульничать, ведь фокус с портретом тоже честной игрой не назовешь, да как схитрить, чтобы не попасться? Начал Афоня по привычке своей давней себе под нос бормотать, ходы обдумывая, да и сам не заметил, как стал историю рассказывать, да складно так, словно певец бродячий, раньше у него так и не получалось.

В одном царстве встарь
Жил да был Семен-царь.
Был он не умен, не глуп,
Не щедр, но и не скуп,
А так, себе на уме,
Несогласных держал в тюрьме,
Государство – в руках,
А казну – в сундуках.
С соседями часто бранился,
Потом за чаркой мирился,
Словом, жизнь как у всех:
То слезы, то смех.
И была у царя дочь,
Сладить с нею невмочь,
Нравом Марья вся в папеньку,
Не уступит ни капельки,
На испуг не возьмешь,
Мамок-нянек не ставит ни в грош,
Воевода ей не советчик,
Царю-батюшке тоже перечит.
Слишком много взяла Марья воли,
Нет терпения царского боле,
Не спустил бы царь своевольнице,
Кабы не дал царице, покойнице,
Слово царское – Бог видит,
Что царевну ничем не обидит.
Царь бояр собрал на совет,
Чтобы, значит, нашли ответ…

Смотрит Афоня, а Захар-то заслушался, шашки, не глядя, переставляет да сказочника, знай, поторапливает: «А дальше-то что? Давай, рассказывай!» Сделал царь, как бояре посоветовали, бросил клич, собирая женихов. А дочке ни один жених не нравится, капризничает Марья-царевна да привередничает. Разозлился царь и в сердцах пообещал за того дочку выдать, кто коня его дикого усмирит, раз уж не по нраву ей царевичи да королевичи. Появился тут бродяга-цыган, коня лихого укротил. Делать нечего, пришлось царю слово царское держать. И пошла царевна бродить по земле вместе с цыганом веселым. Сказка, как водится, хорошо закончилась, оказался цыган королевичем переодетым, а за время странствий так влюбилась в него царевна, что капризничать вовсе перестала. Засмеялся Захар, головой закрутил от удовольствия:
– Складно сказываешь, служивый. Развлек ты меня, ох, развлек!
Бросил он взгляд на доску, а там уж ни одной его черной шашки не осталось. Еще громче захохотал Захар.
– Да, ты хитер, оказывается, а не только на язык остер! Ну, как такому молодцу, да не помочь? Собирайся, служивый, пойдем коня лечить.
Поспешает Афоня вслед за Захаром по тропинке, едва успевает, все еще не может своему счастью поверить. И радостно ему, и боязно, а вдруг это еще не конец? Вдруг черт еще что придумает, чтобы Афоню провести?
Добрались они к рассвету до дома сотника, тут-то и выяснилось, что опоздали. Коня уже сын воеводы от хвори избавил. Смотрит героем, ходит по двору, будто индюк, от спеси надутый.
– Готовься к свадьбе, – Василине говорит.
– Погоди, – отвечает красавица, – не забегай наперед, ты еще задание мое не выполнил. Али забыл, каково второе условие?
– Луну с неба попросишь? – насмехается воеводский сын.
Насмешка его понятна: они-то с папашей все просчитали уже. Если задание заведомо невыполнимым будет, пригрозят дочке сотника обвинением в колдовстве, да и сотника самого в тюрьму спровадить можно, тут уж никуда от них красавица не денется.
– Ну, зачем же луну? – улыбнулась Василина. – Иль я не сотника княжеского дочь? Боле всего на свете ценю я удаль молодецкую да умения ратные. Только тот моим мужем станет, кто воина, мною выставленного, победить сумеет.
На это возразить жениху нечего – сражаться так сражаться.

Вот сошлись в чистом поле два всадника. На одном доспехи богатые, золотом да эмалью цветной разукрашенные, на рукояти тяжелой сабли каменья драгоценные на солнце сверкают, конь под ним мощный, масти гнедой. Это сын воеводы. Другой всадник одет попроще, кольчуга на нем легкая, искусного плетения, шлем-шишак с кольчужной навеской лицо почти полностью скрывает, конь под ним серый в яблоках, не такой мощный, как у противника, но быстрый да верткий. Это боец Василины. Имя его назвать дочка сотника отказалась, но привел его на поле лично Пров. Василина же дома осталась. «Не женское это дело на драки смотреть», – сказала. Сам князь запольский со свитой пожаловал боем полюбоваться да решение свое княжеское вынести по просьбе воеводы.
Смотрит князь на всадников. Тонким да хрупким кажется защитник Василины рядом со своим противником, гору, в латы закованную, напоминающим. Смешки слышатся в свите княжеской. Нечего и думать, чтобы такой заморыш с сыном самого воеводы справился. Воевода, что золотая монета на солнышке, сияет. Один Пров спокоен, не улыбается, но не печалится. За спиной у Прова Афоня примостился, а рядом с ним и Захар, на которого почему-то никто и внимания не обратил, будто он невидимый. Афоня стоит, от страха ни жив ни мертв. Поначалу, когда он слова Василины услышал, пришла ему в голову мысль, что это ему честь выпадет красавицу на поле битвы защищать. Готов он был буйну голову сложить ради счастья ее. Потом подумал, что нашла Василина для защиты воина более опытного. А теперь, видя бойца столь хлипкого, еще больше Афоня расстроился, уж лучше бы сам на поле вышел. Хоть и невелико его умение ратное, зато силушкой богатырской Бог не обделил; многие пытались обидеть сказочника, да мало кому удавалось, разве что кузнецу Михею да мужикам деревенским, ежели всем скопом навалятся. Тем временем скачут по полю всадники, то сходятся, то расходятся, бой в самом разгаре. И всей свите княжеской уже ясно, что не так прост противник сына воеводского, как на первый взгляд показалось. Сабля у него хоть и легка, но как молния в воздухе сверкает и по прочности тяжелому оружию противника не уступает. И сам он сабле под стать: быстр, как ветер, в ударах точен, как стрела, опытным лучником пущенная. И умения, и опыта в деле ратном ему не занимать. Сын воеводский силен, да неповоротлив. Латы на нем тяжелые, быстро двигаться не дают, а противник так и вьется вокруг, словно оса назойливая. Разозлился силач, стал ошибку за ошибкой совершать. Наконец от меткого удара лопнул на шлеме сына воеводского ремешок кожаный. Слетел шлем да прямо коню в голову угодил. Взметнулся конь на дыбы, наездник от неожиданности в седле не удержался. Оказался на земле: в тяжелых доспехах быстро не вскочишь; глядь, а противник уже спешился да к горлу силача поверженного саблю острую приставил. Зашумела тут свита княжеская, больше всех воевода волнуется. Афоня наконец дух перевел, один Пров невозмутим.
Нахмурился князь. И воин смелый ему понравился, и воеводу обидеть не хочется. Ну, как тут быть? Наконец присудил он защитнику Василины победу заслуженную, но условие поставил, чтобы открыл воин отважный лицо свое – негоже герою от глаз людских прятаться. Посмотрел воин на Прова, кивнул сотник; снял воин шлем, упала ему на плечи коса темно-русая, посмотрели на собравшихся глаза цвета сини озерной, и все узнали в воине Василину.
Обомлела свита с князем во главе, не знают, что и сказать. Обидно стало воеводе, что сына его девчонка дерзкая победила, при всем народе опозорила, взяла в нем верх обида над хитростью.
– Она колдунья! – закричал воевода. – Колдовством победу одержала! Сжечь ведьму надо! Она на всех нас мор нашлет!
Уже взяли дружинники княжеские Василину под белы руки, повинуясь словам воеводы. Уже бросился Афоня, чтобы собой ее заслонить, не дать в обиду, как вдруг вышел вперед Захар, шапку снял, князю низко поклонился. «Черт, сам черт лысый пожаловал», – пронесся шепот.
– Что? – возопил воевода. – Черт явился за ведьму заступиться? Сейчас вся сила нечистая на подмогу прилетит?
– Дозволь слово молвить? – с почтением обратился Захар к князю. Кивнул князь да сделал рукой знак дружинникам, чтобы Василину отпустили.
Повернулся Захар к воеводе, в глаза ему посмотрел, рукой до шеи дотронулся. Замер воевода, ни пошевелиться, ни слова сказать не может.
– Узнал меня? – негромко спрашивает Захар. Страх промелькнул в глазах воеводы. – Вижу, узнал. А вот теперь и поговорим. Только учти, лгать не советую. Каждая ложь частицу тебя в камень обращать будет. А когда и рот твой окаменеет, останешься ты камнем навсегда, тогда уж правду сказать не сможешь. Отчего у сотника Прова конь заболел?
– Ничего не знаю, – прохрипел воевода и на ногу свою правую в ужасе уставился. Окаменела нога до колена.
– А куда золото дел, что тебе князь из казны на закупку доспехов для войска выделил?
– Купцам отдал, – не сдавался мошенник; тут и левая нога окаменела.
Продолжал Захар задавать вопросы, и с каждым ответом больше и больше каменел воевода. Уже до шеи окаменел, когда прозвучал последний вопрос – отчего умерла его третья жена, на которой он против воли ее женился, купив у родителей. Не выдержал тут воевода и начал во всех грехах каяться. Как подсыпал отравы коню, чтобы потом противоядие дать и дочку сотника за сына своего выдать. Как золото, купцам предназначенное, в свои сундуки ссыпал, а мастерам оружейным приказ дал старые доспехи починить да почистить, чтобы блестели как новые. А что в бою доспехи старые подвести могут, так что воеводе за дело? У него-то доспехи новехонькие, да и в гущу сражения, опять же, воевода не лезет, его дело командовать. Наконец, признался, что и жену свою третью отравил: узнала она случайно о предательстве его, как сговаривался воевода с врагами, чтобы войско князя заполье кого на помощь соседнему княжеству вовремя не подоспело. Да мало того, что узнала; рванулась, дурочка, князю доносить.
Как услышал такое князь запольский, тут же отдал приказ схватить вора и изменника и поклялся, что ответит за свои злодеяния воевода бывший. Воевода, к которому подвижность уже вернулась, попытался от своих слов откреститься, пеняя князю, что верит он нечистой силе, а не слуге своему, много лет ему верой и правдой служившему.
– Не тот черт, у кого голова умна, а тот, у кого душа черна, – хмыкнул Захар.
– Так разве ж ты не… – смутился Афоня, поняв уже, что глупость спрашивает.
– Черт лысый – это только прозвище, – вмешался в разговор сотник Пров. – А так и друг мой Захар с нечистым ничего общего не имеет, и дочь моя Василина тоже не ведьма, хоть и не больно похожа на других девиц благородных, знанием сильна да разумением.
Рассказал сотник Афоне всю историю с самого начала. Давно это было, когда Пров с Захаром служили вместе простыми ратниками в дружине княжеской. Оба были молоды, счастливы, влюблены и собирались жениться. Невесты их подругами были. Приключилась в ту пору война, собрал князь дружину свою и отправился в поход. А когда вернулись они из похода, оказалось, что не дождалась невеста Захара, выдал ее отец против воли за богатого да знатного вдовца, воеводу, только что князем назначенного вместо погибшего в том походе.
Долго горевал Захар, но делать нечего, жизнь его проходила в сражениях, особо тосковать было некогда. Да и стараниями воеводы отправляли его в самые дальние и в самые опасные походы. Но был словно заговоренный и каждый раз возвращался. Видать, молилась за него невеста бывшая, так и не сумевшая его забыть. Лишь после смерти ее, в которой заподозрил Захар неладное, службу он оставил, поселился в лесу и стал потихоньку за воеводой приглядывать. В лесу живя, много знаний Захар приобрел. За эти самые знания, за отшельничество да за нелюдимость «чертом лысым» его и прозвали. Общался он только с другом своим старым Провом да со старушкой Евфимией – той самой знахаркой, что Афоню к нему направила. Долгие годы ждал Пров своего часа. Хитер был воевода, свидетелей делишек своих грязных в живых не оставлял. Поймать его было нелегкой задачей. Да еще так поймать, чтобы он сам во всем признался, и не кому-нибудь, а самому князю. Ну, теперь уж не вывернуться воеводе, будет ему кара за грехи страшные.
– А твою сказку, похоже, счастливый конец ждет, – подмигнул Захар сказочнику.
– Хоть и придется тебе, парень, для этого потрудиться, – в тон ему пропел Пров.

* * *

Переполох небывалый в деревне поднялся. Еще бы, сам воевода княжеский в глушь, всеми забытую, пожаловал. Разинув рот, смотрели мужики деревенские, как проехала карета роскошная мимо старосты Прокопия, вышедшего в лучшем кафтане гостей именитых встречать. Но не притормозил возница лихих коней, не сбавила ход карета, только пылью дорожной старосту обдала. И ни всадники в костюмах дорогих, ни охранники их суровые головы в сторону Прокопия не повернули. А остановилась карета у скромной избы, где проживала кружевница Прасковья – та самая, чьего племянника-сказочника непутевого мужики деревенские в дружину княжескую отправили. Спешились всадники. Двое, на ком одежда побогаче, подошли к карете, дверцу открыли, а из кареты появилась девица красы сказочной, и все трое в избу зашли. Вскоре вышли, а с ними Прасковья, в карету уселись, всадники снова на коней вскочили и прочь умчались, только их и видели. И лишь когда улеглась пыль от конских копыт, а карета с охраной давно скрылась за поворотом, ахнул вдруг кто-то из мужиков, внезапно поняв, кто был тем молодцем статным, что с красавицей под руку из избы вышел: «Да это ж Афоня-сказочник!» Долго еще бурлила вся деревня, обсуждая приезд, неожиданных гостей.
Да и до сих пор в краях наших далеченских Афоню-сказочника вспоминают. До сих пор живы в народе сказы его и баллады многочисленные о подвигах ратных и доблести воинской, во время походов да сражений им сочиненные.

ПРО НЕСМЕЯНУ ПРЕКРАСНУЮ И ДУРНЯ ЛЕСНОГО

Красота спасет мир, но, может, и многих погубит! Красота – это сила, как острый меч, что безжалостно срубает головы врагам, но в то же время и ранит руку, им разящую. Это губительное оружие выковал на Небесах коварный кузнец, решивший наказать людей за тщеславие, самонадеянность и гордыню. Красота беспощадна не только к тем, кто осмеливается ее созерцать, но и к тем, в чьем лике есть хоть малая ее крупица. Даже умелый боец рано или поздно поранит ладонь о шершавую рукоять, опустит меч и сам превратится в жертву.
Красота недолговечна! Она, как вода, медленно просачивается из треснувшего сосуда; как вино, что рано или поздно превратится в уксус. Покинутое Красотою тело достойно сострадания. Оно похоже на увядающий цветок, пытающийся выжить под палящими лучами солнца и продлить свой век за счет жизненных сил других растений. Красоту должно оберегать, но ее и стоит беречься!…

Летопись Далечья хранит сказания о разных смутных временах: когда звенела сталь булатная, лилась багровыми реками кровь, а по ночам небо полыхало от зарева пожарищ. Однако эта история иной поры. Она произошла, когда на землях королевства царили процветание и благоденствие. Лишь седобородые старцы еще помнили о войне и междоусобной смуте и не понаслышке знали, что такое резня и набег. Давно канули в Лету кровавые распри соседей-бояр, в которых куда больше гибло крестьян, чем дружинников; давно позабыли дальчане, как стонала родная земля под копытами пришлых с востока всадников. В королевстве со стольным градом Киж воцарились мир и покой.
Жизнь потекла по иному руслу, во многом изменились и сами дальчане. Деревенский люд хоть и работал усердно, но более не надрывался на полях, а их господа уже не превращали усадьбы в крепости, да и не лютовали особо. Наведывалась знать на свои наделы лишь изредка… для порядку, а так все больше в хоромах кижевских сиживала да по заморским землям целыми семействами путешествовала. Не жизнь в ту пору была, а сказка; что ни день – праздник души! Но вот только на каждом пиршестве найдется парочка-другая горемык, топящих печаль в кружке пивной аль в стакане с крепкой водочкой.

Не по нутру была Диону размеренная жизнь односельчан, скучной и шибко бесцельной казалась. Молодцу уж двадцать пять годков исполнилось, а он, умом тронувшись, вместо того чтоб на девке ладной жениться, детишек наплодить да хозяйство отцовское трудами крепить, взял да и в лес в одиночку ушел.
Ушел так ушел. Никто поступку его не противился, тем более что близкой родни молодца уже давно в живых не было; некому было его вразумить. Лет шесть, а то и более жил детинушка в лесу отшельником. Как время коротал, никому не ведомо.
Говаривали люди, случайно в лес попавшие, что видели, как Дион дни напролет на пне сиднем сиживал, все думы какие-то вынашивал да на бересте их гвоздочком коряво выцарапывал. Одним словом, делом достойным мужик не занимался, а все ленивился. Лишь изредка на охоту да по грибы хаживал, тем кое-как и кормился.
В первые годки своего отшельничества дурень носа из леса совсем не казал, потом изредка появляться стал… на празднествах да на деревенских ярмарках. С трудом и не сразу признали его соседи. Зарос и одичал мужик; борода, лишь изредка пятерней чесанная, лопатой аж до живота свисала. Но вот что странно! Хоть рубахи его всегда заношенными до непристойности были, штаны рваные, а сапоги стоптаны и в грязи, запаху от жителя лесного смрадного не было. Не несло от него и зловонием, какое обычно от бродяжек да приживалов беспутных исходит.
Держался дурень всегда особняком, с разговорами ни к кому не лез, к застолью деревенскому не подсаживался, да и торгом ярмарочным брезговал. Бывало, сядет в сторонке на сырую траву аль прям на землю; ручки с ножками сложит, сидит неподвижно, за жизнью народа наблюдает и всегда молчит. Скажет ему кто дурное слово, перечить не станет, встанет, легкий поклон отвесит и прочь пойдет. Ни разу на грубость ни сквернословием, ни кулаком отшельник не ответил. Дико это односельчанам было, не по-мужицки вел себя житель лесной, а как баба, поленом вусмерть запуганная. Поначалу дико, но потом народец окрестный потихоньку к причудам его привык. Обращать внимание на дурня перестали, подумывали даже в блаженные записать, но местный батюшка воспротивился, ибо странность Диона не от святости происходила, а непонятно от чего, да и жил молчун-отшельник в язычестве нечестивом, в церковь-то уж поди с десяток лет не захаживал.
Так прошло немало лет. Дурень лесной на сборищах больших за жизнью крестьян наблюдал, а те на него и внимание-то уж совсем обращать перестали. Сидит замухрышка лесной в уголке, зенки таращит, ну и пусть сидит, никому ж не мешает! Но вот однажды осенью, после сбора урожая, изменилось привычное течение дел.
Пожаловала на деревенское празднество барыня, пожаловала нежданно. Приехала хозяйка земель окрестных одна без супруга-властителя, но, как у благородных дам водится, в сопровождении девок-услужниц и дюжины крепких слуг. Случай для Далечья небывалый, ведь знать редко в деревни заглядывала, не по нутру им был воздух, навозом пахнущий, да простецкий вид крестьян. Однако в той округе барин был особенный, и женушка ему под стать.
Люд в деревнях далеченских жил простой и нос свой чумазый в барские дела не совал. Но о хозяине да и о его семействе было кое-что ведомо. Родом был барин не из Далечья, а из западных земель, что по покрою платья парчового, по непривычному говору да по повадкам заморским сразу в глаза бросалось. Звался он тоже диковинно бароном Дрегмером. Что такое «барон»: имя заморское или пост при дворе княжеском, ни один мужик из окрестных сел не знал, да и никому особливо голову ломать по этому поводу не хотелось. Люд городской говаривал, что удел вельможе чужеродному самим князем далеченским то ли за заслуги какие, то ли еще по какой прихоти властителя пожалован был.
Тучен, стар и брезглив был новый хозяин. Смотрел на холопов свысока и вечно нос платком белоснежным прикрывал. Проживал в стольном граде Киже, не только в деревни дарованные, но и в усадьбу редко наведывался. А уж коли случалось заехать, то с простым народом разговоров не водил. Лишь слугам из хором барских да старостам общинным позволялось пред его ликом грозным предстать и изредка слово молвить.
Была у барона чужеродного приметная супружница, барыня и лицом, и статью шибко красивая. Как звалась красавица, народ не знал, но втихую Несмеяной окрестил, поскольку глаза ее всегда печальными были, да и ходила она, как неживая, будто б во сне… Староста говаривал, что баронша не заморских кровей, а здешняя, далеченская, притом очень благородного рода, и что сам князь ее чужаку-барону в жены сосватал.
Сначала мужики деревенские полагали, что брешет. Чего с древнего старика взять? Но потом присмотрелись и сами подметили: хоть платье заморское у Несмеяны, но душа далеченская, родная… Не чуралась барыня простого люда и порою в усадьбу одна без супруга жаловала. Часто посещала красавица гуляния народные, хоть и держалась всегда достойно, в соответствии с высоким родом и саном. В церковь каждую неделю хаживала, милостыню нищим щедро жаловала, да и к оплошностям слуг относилась снисходительно, редко кого пороть приказывала. Одним словом, своя хозяйка; не спесивый, жестокий заморский зверь в бабьем обличье!
Особо добра барыня к деткам малым была, любила им гостинцы дарить да общением с ребятней постарше не брезговала. И в этот раз приехала госпожа Несмеяна не с пустыми руками, а целую кучу подарков да лакомств ребятишкам привезла. Служанки ее совсем умаялись сорванцам непоседливым гостинцы раздавать. Сама же барыня, как водится, заняла почетное место за отдельным столом, есть ничего не ела, но на пиршество простолюдинов смотрела охотно, как на зрелище диковинное. Слуги же ее, парни суровые да плечистые, что хлысты из рук никогда не выпускают, вокруг стола стали, чтоб не вздумалось какой пьяной башке к барыне поручаться полезть, иль еще хуже, беседами простецкими докучать. По правде сказать, охотников до общения с господами среди крестьян не водилось. И о чем деревенскому мужику али бабе с барыней разговоры водить? Благородных ни тяготы пахоты, ни засолка огурцов не интересуют, а о чем баре сами речи ведут, о том народу простому без толмача-старосты и не понять.
Празднество в тот день как обычно шло. Сначала мужики чинно и важно держались, но как хмель в головушки забрался, так и началась потеха. Не удержались крестьяне ни от шуточек, слуху девичьему мерзких, ни от бранных словечек, ни от крепких тычков. Вмиг былые обиды припомнились: кто скот на чужие луга водил, кто у кого с огорода чего уворовал. Не уследили бабы за мужьями. И, глазом моргнуть не успели кумушки, как началась лихая потеха, замелькали кулаки, полетели по воздуху скамьи да посуда. Слуги барские встрепенулись, взялись за хлысты и карать бузотеров двинулись, ведь негоже возню мерзкую при хозяйской жене устраивать, даме почтенной и благородной. Однако остановила их Несмеяна, отозвала назад. Хоть вид побоища мужицкого и противен ей был, но вмешиваться в жизнь деревенскую не считала нужным. Не ее это праздник, не ее жизнь, она на сборище в гостях, а, как известно, со своим уставом в чужой монастырь не ходят.
Потягивая из бокала настойку деревенскую, противно крепкую и кислую, смотрела красавица печально, как мужики азартно друг дружку мутузят, разбивают лица в кровь и как им жены под ногами мешаются. От криков, брани и бабьего визга заложило в господских ушах. Скучно барыне стало, не раз она подобные зрелища видела и не только на деревенских гуляньях, а и в палатах княжеских. Что мужик деревенский, что сотник именитый, что родовитый барин, на всех, кто штаны, а не юбку носит, хмель одинаково пагубно действует: как бокал или кружку лишнюю молодец опрокинет, так бойцовский дух неизвестно откуда появляется, даже самый безобидный мужик чудо-воином себя мнит и доказать всем ратную доблесть пытается.
Собиралась уж барыня гуляние деревенское покинуть, слугам приказала запрягать, как вдруг приметил ее взор дурачка лесного, у ограды смирно сидевшего. Диона барыня и раньше видывала, да только не обращала на него внимания. Неприятно ведь смотреть на тех, кто умом обижен и кто, как чучело огородное, все у ограды сидит и даже слова не скажет. Взор жителя лесного всегда тусклым был, безразличным, равнодушным ко всему происходящему. А как драку мужики затеяли, так сразу огонь в глазах у чудака появился. Смотрел отшельник внимательно, как тела крепкие в побоище движутся: кто какой замах делает, кто как корпус при ударе держит. Губы отшельника все время что-то шептали, а голова то легонько кивала в знак одобрения, то сокрушенно покачивалась при неудаче замешкавшегося или растерявшегося бойца. Странно это барыне показалось. Подумалось вдруг ей, что не такой уж лохмач и дурак, а только убогим прикидывается и явно интерес скрытый имеет. Хотела уж Несмеяна слугам приказать дурня к себе подвести, да только не судьба была ей его порасспрашивать и тайну отшельника, коль та, конечно, имелась, выведать.
Не понравилось кузнецу деревенскому, который в драке уже шестерых раскидал, как замухрышка-дурень из своего угла на него зенки таращит. Подумалось спьяну повелителю огненной стихии, что бродяжка никчемный над ним насмехается. Взмахнул кузнец плечами широкими, повисших на них мужиков, как пушинки, скинул и, словно бык, ничего, кроме обидчика, не видящий, ринулся на Диона прямо сквозь толпу. Кто под ноги богатырю попался, тот на землю без чувств пал, кто пошустрее был, тот отпрянул. Испугался деревенский люд небывалой ярости, расступился и со страху затих. Накатилась гора раскрасневшихся мышц на тщедушного дурня смертоносной лавиной, должна была его смять, раздавить, но вдруг отпрянула и замерла неподвижно.
Ничего житель лесной особенного не сделал, просто поднялся да рукой легонько и быстро до плеча кузнеца дотронулся. Тот тут же замер, от злости шипит, в кровь губы закусывает, а пошевелиться не может, сковало его тело сильной судорогой.
– Колдовство, чародейство бесовское! – завизжала противно одна из бабок, а протрезвевшие с перепугу односельчане тут же подхватили: – Колдовство! Дурень – колдун!!!

Ничего не ответил Дион, но и не стал дожидаться, пока крестьяне его поленьями обложат да подожгут. Лют простой народ в страхе, неразумно жесток.
– Мир вам, добрые люди! – с улыбкой на устах изрек отшельник, а затем через ограду шустро перепрыгнул и в лес со всех сил побежал.

Обомлела толпа, но несколько мужиков в погоню за колдуном все-таки кинулись. Да только куда им, лыка не вяжущим да шатающимся, за трезвым угнаться? Шагов через сто поотстали да обратно и воротились. Решили крестьяне ночь отоспаться, а поутру в лес всей деревней пойти, чтоб расправу над колдуном богомерзким учинить, да только барыня Несмеяна вдруг из-за стола поднялась и впервые за многие годы на холопов своих прикрикнула.
– Не ваше это дело, рожи чумазые! Сама разберусь! А коль узнаю, кто в лес наведывался, насмерть запороть прикажу! – изрекла хозяйка, да так сурово, что мужики все с бабами в поклоне тут же согнулись и о своей затее более не помышляли.

Вскоре разошлись жители деревни на ночлег, да и барыня со слугами в усадьбу отъехали. Но перед тем как в карету сесть, дала Несмеяна одному из охранников указание в лес пойти да разведать, где и как отшельник живет, чем в одиночестве занимается? Исполнил слуга барскую волю, отправился в лес, а вернулся в усадьбу лишь поутру, да вот только мало толку вышло. Оплошал охранник, поскольку непривычно ему было в диком лесу. Нашумел, кустов с ветками наломал, пока на тропинку нужную вышел, а там его уже Дион во всеоружии встретил.
Стоял на тропинке дурень лесной, гадюкой шипящей в руках поигрывая, жалостливо посмотрел на слугу барского, запыхавшегося да с ног до головы перепачкавшегося, посмотрел-посмотрел да и молвил: «Ты за мной, человечек служивый, не ходи! Не стоит тебе в лес соваться. А барыню свою успокой, не покажусь я боле в деревне. Чужда мне жизнь ваша, чужда да противна!»

* * *

Хотелось Диону тишины и спокойствия, затем и в лес от людей ушел. Да только коль попался господам на глазах – покоя не жди. И трех дней с того пиршества не прошло, как пожаловали к нему в лес гости незваные. Случилось это около полудня.
Отшельник едва раздумья свои закончил и с пня любимого слез, чтоб у баньки старенькой крышу подлатать, как раздались поблизости крики. Голос мужской, напуганный, о помощи взывал. Схватил Дион посох любимый да на подмогу кинулся. Благо, что путь недолгим оказался, успел.
Слуга барский, за ним в лес следить посланный, почти уже дорогу к его дому нашел, да оплошал, оступился и в буреломе застрял. Провалился он в яму аж по пояс. Ворочался, выбраться пытался, да только полы кафтана широкие за сучья крепко зацепились, а тут, как назло, троица волков голодных поблизости оказалась. Обступили звери бедолагу, пасти страшно оскалили и напасть готовились. Закричал барский служитель с испугу да от отчаяния, не думая и не гадая, что крик его кто-то в чаще глухой услышит и на подмогу подоспеет.
Клацнул вожак зубищами да первым на служивого кинулся, но не успели волчьи лапы в прыжке от земли оторваться, как вдруг зверь лег и жалобно заскулил, а остальные волки, поджав хвосты, прям как собаки дворовые, за деревьями скрылись. Замер вожак стаи, уши прижал, лежит – не шелохнется. Повернул барский слуга голову и ахнул. За его спиной Дурень стоит и неотрывно волку прямо в глазищи, кровью налитые, смотрит. Было в том мутном взоре что-то такое, от чего не только зверю лесному, но и самому дружинному молодцу не по себе стало.
– Чего застыл? Неужто отдохнуть с дорожки решил? Не советую, сучья бока исколют. Вылазь давай! – произнес Дион и подал слуге барскому руку.

Ухватился за нее парень и сам не заметил, как уже за спиною лесного жителя оказался. А тот стоит неподвижно и все волку в глазищи смотрит.
– Возвращайся к барыне своей и передай, чтоб соглядатаев боле в лес не посылала! – прошептал отшельник, не поворачивая головы. – Вы здесь, как дети малые. У меня своих забот полно, некогда мне недотеп от зверья спасать!

Согнулся молодец перед отшельником в низком поклоне да прочь побежал. Быстро возле коня своего, на опушке оставленного, оказался. Вскочил в седло, а вскоре перед хозяйкой своей предстал и всю правду без утайки поведал: и про нерасторопность свою, чуть смертью не обернувшуюся, и про помощь лесного колдуна, нежданно пришедшую.
Призадумалась барыня. Еще загадочнее и таинственнее показался ей лесной мужик, темными сельчанами колдуном прозванный. Обладал он знаниями, обычным людям неведомыми; была в нем сила жизненная, что в иных не текла. Позвала Несмеяна десятника и приказала к вечеру Диона в усадьбу доставить, притом строго-настрого запретила бить его мечом иль плеткой.
Не по сердцу пришелся вояке бывалому такой приказ, не привык он с деревенщиной цацкаться, а уж тем более с бродяжками всякими, кто ни кола ни двора не имеет. Но делать нечего, не осмелился барский приказ оспорить. Созвал своих людей и стал отряд быстро в дорогу снаряжать: мечи с луками служивые оставили, а с собою в лес сети рыбацкие да веревки крепкие прихватили, чтобы сподручнее было дурня ловить, который, по слухам, и шустр, и ретив был не в меру.
Сборы продлились недолго, да и дорога до леса немного времени отняла. Спешились молодцы на опушке, привязали коней к деревьям. Сторожить одного из своих оставили, а сами в лес отправились. Благо, что Нифоня (так слугу звали, Дионом от волков спасенного) дорогу почти до самой избушки лесного дурня запомнил. Прибыли на место, а там поджидал их сюрприз. Избенка неказистая пустой оказалась, банька тоже, да и поблизости никого не было. Притаились охраннички, стали ждать, да только не появился Дион. Лишь когда небо в просвете между деревьями потемнело, услышали слуги барские то ли из оврага, то ли с болота раскатистый смех.
– Ну, что ж вы, дурни такие?! А с виду народец почтенный и важный! Неужто вы думали, что я выйду?! Вам вовек меня не сыскать! Возвращайтесь в усадьбу, ливень скоро пойдет. Замешкаетесь, промокнете да продрогнете, а знахаря толкового в округе нет!
– Ничего, мы к водице небесной привыкшие! – прокричал в ответ десятник, подумавший, что отшельнику самому надоело в болоте мерзнуть и охота скорее домой попасть. – Велела нам барыня тебя для разговору привести, а приказ есть приказ! Мы люди служивые, приказы исполнять точь-в-точь приучены! Так что нам без тебя никуда. Вылазь из норы, все равно сыщем!
– Ну, что ж, ищи, раз такой несмышленый! – прозвучал из-за деревьев ответ. – А когда не найдешь и обратно к хозяюшке своей распрекрасной с пустыми руками заявишься, то мои слова передай. Коль она со мной говорить хочет, так пущай сама одна ко мне в лес пожалует. Кому больше надо, тот башмаки и стаптывает!
– Ах ты, скотина мерзкая, ишь чего удумал, охальник! – осерчал десятник, услышав такую дерзость. – А ну-ка, ребятушки, живо мне его притащите! Хоть плеткой потчевать наглеца и не велено, но кулаки почесать о мерзавца не грех!

Кинулся люд служивый в лес Диона искать, да только прятаться тот был мастак. Всю округу отшельник, как свои пять пальцев знал, каждый укромный уголок был ему в чаще лесной ведом. Проплутали охраннички, пробегали понапрасну, да и вернулись к избушке ни с чем. Стоят перед десятником, пот со лба утирают, дышат часто да руками виновато разводят. Неловко им, что не смогли приказ исполнить да супостата сыскать. Нахмурился десятник, да только серчать на подчиненных не стал. Верность они свою доказали, чести не посрамили; сделали, что смогли, да кто ж знал, что дурень лесной таким пройдой окажется?
Чуток передохнули, оправились да и пошли прочь. Тяжко и страшно им было с пустыми руками в усадьбу возвращаться, боялись гнева господского. Да только женушка барская к их неудаче с пониманием отнеслась. Впервые за долгие месяцы улыбнулась Несмеяна украдкой, да по палатам отряд отдыхать распустила. Не обманул Дион ее ожиданий: имелись у него и сила жизненная, и знания, и воля, а также самолюбие, другим холопам неведомое. Такие люди в Далечье редко попадались. Ради беседы с таким самородком не грех было и башмаки дорогие стоптать!

* * *

Два дня и две ночи жил отшельник в спокойствии. Подумывать уж начал, что народ из усадьбы к нему дорогу забыл, но на третий день ближе к полудню послышался из лесной чащи шум. Встревожился Дион, хотел снова спрятаться, да не успел. Вышла из-за деревьев сама барыня в сопровождении пятерых услужниц. В перепачканном грязью, порванном платье была Несмеяна столь прекрасна, что не смог дурень глаз отвести. Смотрела красавица на него, а он на нее, обомлев, таращился. Было во взоре у нее что-то такое, что привлекало и завораживало, равнодушным не оставляло. Часто видал Дион барыню на народных гуляниях, но ни разу она так не смотрела, притом именно на него. Загляделся отшельник и не заметил, как охраннички барские из леса тихо появились, сзади его обошли и за руки крепко схватили.
– Не троньте его, он худого не причинит! – прозвучал голосок, подобный журчанию весеннего ручейка.
Послушались служивые, отпустили дурня да расступились. А тот стоит и на госпожу таращится; ни за посох верный схватиться, ни в лес бежать и в мыслях нет.
– Ну вот, как пожелал, сама к тебе в гости пришла, – одарив отшельника белоснежной улыбкой, произнесла барыня, – но только уж, извини, не одна, ведь тебя я совсем не знаю. Не тревожься, люди мои в сторонке постоят и беседе нашей не помешают.

Только молвила Несмеяна, как молодцы служивые вместе с девками поляну покинули и в лесу скрылись. Хоть слуги барские и ушли, но не покинуло отшельника неприятное ощущение, чувствовал он на себе взоры недобрые; догадывался, что охранники за деревьями прячутся, глаз с него не сводят и луки свои оглаживают.
– А о чем нам с тобой, барыня, беседы водить? – подивился отшельник. – Я человек лесной, не то что тебе, госпожа, но и деревенским парням не ровня. Даже люд сельский разговора со мной чурается. Что тебе от меня, красавица, надобно?
Не поморщилась Несмеяна от слова дерзкого (не позволено было простолюдинам барынь красавицами называть), а лишь улыбнулась загадочно и приветливо молвила:
– Тайн ты много, отшельник, знаешь: как мужика свирепого касанием легким остановить да как зверя лютого одним взглядом укротить. Есть в тебе сила, остальным неведомая. Желаю ее истоки узнать да к ней приобщиться. Хочу уметь все, что ты умеешь, да знать то, что тебе ведомо!
– Да я ж ничегошеньки…
– Молчи! – персты тонкие вдруг нежно коснулись потрескавшихся уст отшельника. – Не оскорбляй мой слух ложью! Есть у тебя тайны, я знаю! Ты со мною ими поделись, а уж я, поверь, внакладе не останусь, одарю тебя и золотом, и серебром! Ну а коли тебе монеты без надобности, то и на другом сойтись можем! Любое твое желание исполню! Хочешь избу новую мои слуги живо построят! Хочешь коня резвого, бери целый табун!
– Ох, барыня-барыня, – покачал головою Дион печально, – привыкла же ты жизнь монетой звонкой мерить. Никак не поймешь, что не все продается да покупается!
– Не дерзи! – отпрянула Несмеяна и едва сдержалась, чтобы не наградить наглеца пощечиной. – Не забывай, что хоть ты и в лесу живешь, но все равно – мой холоп. Я слово скажу, и тебя на суку тут же вздернут!
– Твоя правда, – потупив взор, произнес Дион. – Хоть жизнью своей особо и не дорожу, но расставаться с ней раньше срока ой как не хочется… Поведаю тебе, госпожа, в чем мой секрет. Да только ведь он тебе того… без надобности. У тебя и слуг полон двор, и сама ты вон какая красавица! Стою пред тобой, и аж дух захватывает, а коленки, подлые, подгибаются. К чему тебе таинство мудреное, коль в красоте и в знатности твоя сила?! ^
Не ответила Несмеяна Прекрасная, лишь пряди волос своих восхитительных рукою со лба откинула и улыбнулась пленительно.
– Пойдем скорей в избу! Не хочу, чтоб твои откровения уши чужие услышали, только мне они предназначены! – схватила красавица мужика за руку и к двери домишки поволокла.

До позднего вечера горела в доме отшельника лучина, беседа интересная плавно текла, а слуги барские у костра возле баньки нетопленой грелись. Холодно, голодно было им, но такова уж холопская доля: за господами повсюду следовать да ждать, пока дела важные вершатся.
Тем временем поведал Дион Несмеяне о том, зачем в лес от людей ушел; о том, как томился долгие годы среди односельчан, чувствуя, что жизнь деревенская не для него и что он для большего предназначен. До двадцати пяти годков плохо молодцу приходилось, душа его покоя не находила, а потом вдруг было ему видение ночное. Явились в полночь предки древние, не отец с дедом, а прапрапрадед с родней. Рассказали призраки старцев о временах давних, когда жили люди в Далечье совсем по-иному, в древних богов веровали и разные таинства знали; о том, что многие из тех секретов уже давно утеряны и что ему суждено эти знания возвернуть и для потомков сохранить. Дело-то было непростым, кое-что, конечно, в давние годы на бересте записывалось, да только где теперь эти грамотки? Сгорели берестяные рукописи в пламени давних пожарищ, а чудом уцелевшие от времени истлели. Но даже если бы они и сохранились, то почти никто уже в Далечье не разбирал грамоты старинной… Единственный способ у молодца был секреты давних лет вернуть: в лес пойти, да, как предки его, таинства эти у природы годами выведывать. Вот тем и занимался отшельник, а не просто на пне дни просиживал и дурака валял. Научился он зверьем управлять да в травах толк понимать. С трудом давалась работа: каждый секрет, как головоломку мудреную, из отдельных кусочков приходилось складывать, месяцами да годами долгими над ней думать и гадать.
Воодушевлено вещал Дион, нашел он наконец-то слушателя внимательного, ведь так трудно было годами все в себе держать и никому не рассказывать. Не брезгуя убогостью лесного жилища, сидела Несмеяна на скрипучей скамье, неотрывно в глаза глядя, речи отшельника слушала. Печальным взор ее был и каким-то особенным, показалось вдруг дурню, что таинства природы ей совсем не любопытны, а вот к нему, мужику лесному, нечесаному, наоборот, интерес есть. Пришла в голову жителю лесному шальная мысль, да тут же и выскочила. Не могло такого случиться, чтобы красивая, знатная да богатая барыня к простолюдину, жизнью потрепанному, интерес сердечный заимела… Не могло, но ведь чудеса порой происходят!
– Поздно уже, мне в усадьбу пора! – устало произнесла Несмеяна и, грациозно со скамьи поднявшись, направилась к двери. – В полдень к тебе приеду. Жди да не смей в бега податься! Теперь я уж точно не отступлюсь и все о секретах твоих разузнаю, а люди мои, коли что, тебя везде сыщут! Отдыхай, Дион, завтра долгий разговор предстоит!

* * *

С того дня началась у отшельника жизнь особая. Барыня часто к нему приезжала и до поздней ночи в избушке просиживала. Пытался Дион учить ее премудростям всяким: настойки целебные делать, повадки зверей изучать, только наука Несмеяне с трудом давалась. Не то чтобы ума красавице не хватало, вовсе нет. Просто не лежало женское сердце к занятиям, а вот сам учитель ей очень нравился. Томные взгляды, загадочные улыбки, мимолетные движения рук и нечаянные касания, весь арсенал женского обольщения испытал на себе Дион, и едва устоял, чтобы естество свое мужское не проявить. Улучала барыня любую возможность, чтоб беседу мудреную прервать и разговор в сторону ее интереса увести: то о чем-то отвлеченном расспрашивала, то вдруг о себе разговор заводила. Учеба почти с места не двигалась, зато учитель с ученицей заметно сблизились.
Многое узнал отшельник о жизни красавицы и, как ни странно, глубоким сочувствием к ней проникся. Собственное существование ему сказкой казаться стало по сравнению с тем, что на долю барыни выпало.
Выросла она в семье знатной и богатой, но столько невзгод она пережила, что уж лучше деревенской дурехой уродилась бы. Батюшка ее, ныне покойный, при королевском дворе главным егерем служил; всей охотой и всеми угодьями королевскими заведовал. Потравили его супостаты-недоброжелатели, и остались Несмеяна вместе с братцем младшим сиротами. Матушка замуж во второй раз не вышла, но среди знати дурную славу сыскала, так что королю пришлось ее от двора отлучить. Вскоре и брат сгинул, погиб не на войне, а от лиходеев-разбойников смерть принял. Трижды выходила красавица замуж и дважды овдовела; двух детишек потеряла: дочку во младенчестве, а сынка уже в зрелом возрасте. Одним словом, жизнь барыни была непростой и жестоко с красавицей обошлись, пока судьбой горемычной сам князь не занялся. Выдал властитель далеченский ее замуж за посланника заморского; выдал насильно, ее согласия не спрашивая, но Несмеяна не в обиде была, а, наоборот, благодарностью к правителю воспылала. Знатно ей с бароном чужеродным жилось. Он ее не бил, понапрасну не обижал, да особо насчет ласк супружеских не неволил. Была Несмеяна свободна и полностью себе предоставлена. Как при дворе событие какое случалось: празднество али пир, она при муже была, а так сама по себе. Часто в усадьбе жила, пока муж, интерес не только посольский, но и торговый в Далечье имеющий, делами занимался – вещи старинные, ценные на родине продавал да прочими поставками ведал. Спокойно Несмеяне за бароном было, да только сердце женское любовной истомы жаждало и семейного счастья, которое, увы, ее стороной обошло.
За разговорами душевными проходили дни, пока однажды не соприкоснулись руки учителя лесного и ученицы высокородной, пока не встретились их уста и не свершилось то, что окромя, как безумством, и назвать-то нельзя. Заулыбалась Несмеяна, расцвела, наконец-то засветилось ее лицо счастьем, а в глазах, много слез проливших, поселился покой. Хорошо ей стало, а вот дурень лесной, наоборот, закручинился.
– Что же мы с тобой натворили?! Как же нам с тобой, Несмеянушка, быть?! – воскликнул Дион, чувствуя, как сердце его болит и ноет. – Не ровня я тебе, да и замужем ты! А жить без тебя не могу!
– Не кручинься, радость моя! – нежно обняв возлюбленного, произнесла барыня. – Я люблю тебя, люблю больше жизни! Верь, и все замечательно сложится! Вскоре мы вместе будем и счастье обретем, без тебя мне свет белый не мил! Помру, коль тебя каждый день видеть не смогу!

Стало Диону от признаний таких на сердце теплее. Приметила это барыня и все больше его ласковыми обещаниями утешать принялась.
– Сейчас я в усадьбу уеду, а затем в Киж к мужу. Три дня и три ночи меня не будет, а на четвертый я вернусь и вся без остатка, до скончания века твоей буду! Хоть барон и иноземец, хоть он и суров, но я на него управу знаю, так что отпустит он меня к тебе, да еще денег даст… До скончания века нам их хватит!
– Несмеянушка, мне злато баронское совсем без надобности! – пылко заверил Дион, но красавица улыбнулась ласково и зажала ему рот.
– Тебе не надо, верю, а вот мне и детишкам нашим, коих я тебе подарить желаю, очень даже пригодится! Ты пока времени зря не теряй! Избенку поправь да баньку новую сладь! За делами и не заметишь, как времечко пролетит, а там и я возвернусь!
Одарила красавица любимого жарким поцелуем да и в дверь, словно мотылек, выпорхнула. Остался Дион один, утомленный любовной утехой и счастливый. В ту ночь засыпал он, в голове мечты о скором счастье семейном лелея. Настал его час, закончилось одиночество, постучалась любовь в его дверь перекошенную…

* * *

Окрыленный надеждой, бойко принялся за работу отшельник. Где смог, там избенку подправил, а какие доски совсем сгнили – новыми заменил. Мебель добротную смастерил. Хоть плотницкому делу и не обучен был, но коль душу в работу вкладываешь, криво да косо не получится. Хорошо работалось, мысли о возвращении любимой ему сил придавали. Тешил Дион себя мечтаниями, как ладно они заживут, как душа душу согревать будет. Отрекся он от прежних помыслов, не хотелось ему более таинства забытые раскрывать и в одиночку век доживать.
Прошел день, за ним другой в трудах пронесся, наступил третий, последний, и сердце в груди Диона радостно забилось в ожидании встречи. Уже время подгонял, не терпелось ему, чтобы завтра скорее наступило и любимая Несмеянушка быстрей воротилась. Представлялось жителю лесному, как он ее ласково встретит, что скажет, и как она его улыбкой, полной любви, наградит. Всю ночь без сна отшельник с боку на бок проворочался и на солнце серчал, что всходить никак не хотело. А как только первые лучи между кронами высоких деревьев пробились, поднялся житель лесной и скромное угощение готовить начал. Отыскал рубаху чистую, что на дне сундука завалялась; сам к ручью сбегал, умылся и гостью с нетерпением поджидать стал.
Однако сколько ни напрягал слух горемыка, тихо было в чаще лесной: не слышалось в округе ни треска веток, ни шороха. Долго сидел отшельник на пне, думал, вот-вот мгновение счастья настанет, появится из-за деревьев его возлюбленная. Так до самого полудня и прождал, а там уж тревожиться начал. Возникали в воображении воспаленном думы страшные: иль барон жену свою от супружеских оков не избавил и в темнице запереть приказал, иль разбойники жестокие по дороге на повозку напали, аль еще что неприятное произошло. Истерзал Дион душу сомнениями, а ноги притомил беготней. Четырежды из леса на дорогу бегал, проверял, не едет ли кто, да только каждый раз ни с чем к избушке возвращался, и все горше ему становилось.
Ближе к полуночи одолел отшельника сон, свалил его прямо возле пня. Всякое в ночном забытьи Диону являлось, разное мерещилось, всего и не упомнить, да только, как проснулся, не смог горемыка больше на месте усидеть, в усадьбу кинулся, про судьбу Несмеянушки разузнать.
Спала барская усадьба в ранний час крепким сном. Никто снов слуг не тревожил, поскольку господ не было. Прокрался Дион тихонечко в каморку старшего конюха и приставил к горлу спящего острый нож.
– Говори, лиходей проклятый, куда барыню свез?! Где барон постылый ее пленницей держит?! – прошипел дурень конюху в лицо, а глаза, от ярости обезумевшие, чуть наружу не вылезли.
– Не губи! – пролепетал мужик, со сна перепуганный. – Коней бери, деньги бери, карету, только не режь!
– Где барыню держат?! Где ее сыскать?!

Долго не понимал старший конюх, чего от него тать ночной требует, а когда дошло до мужика, то аж рот разинул от удивления.
– Никуда я ее не свез! Как тя, мил человек, и мысль-то такая несуразная посетила?! При барине она щас, в палатах их китежских поживают… Я ж два дня назад из стольного града воротился. Приказано было отдыхать; господа сказали, что до весны я им без надобности, поскольку у барона свой кучер имеется, как и он, заморских кровей; а супружница его, хозяюшка наша, по первому снегу в Заморье собирается… Там, говорят, климата теплая, не чета нашим холодам… для здоровьица ее полезно!
– Врешь!!! – прохрипел отшельник и чуть не надавил острым лезвием на кадык конюха. – Не может такого быть, чтоб Несмеянушка меня позабыла и по доброй воле возвращаться не захотела!

Испужался конюх пуще прежнего, глаза закрыл и причитать начал: думал, разозлил супостата; решил, смертный час его пришел. Однако не причинил ему Дион вреда, поскольку неповинен тот был ни в чем, а глупость явную сказал по неведению. Не имеют привычки господа слуг в свои дела посвящать. Мог барон на супругу осерчать и ее в Заморье к родне услать, пока не одумается; могла с красавицей беда какая приключиться. Всякое могло быть. Понял Дион, что надобно ему в стольный град отправиться и правды доискиваться, а коли понадобится, и на выручку любимой прийти.
Пока конюх глазищи с испугу жмурил, выбрался «лиходей поневоле» в окно и незаметно, как тень, через двор и высокую ограду перебрался. Приучен был житель лесной бесшумно передвигаться и к себе внимания не привлекать. «В лесу жить – волчьи повадки перенимать», а иначе никак, а иначе слопает тебя зверье хищное.
Корил себя Дион понапрасну, что раньше в усадьбу не пожаловал, а из-за неведения своего столько дней впустую потратил. Не заходя в лес и рубахи даже не поменяв, поспешил отшельник в столицу. Чтоб быстрее до Кижа добраться, пришлось ему на мерзкое дело пойти, коня у деревенского жителя своровать. Но когда сердце, исстрадавшееся, в клочья боль разрывает, совесть умолкает, а лишь изредка едва слышно поскуливает…
Почти загнав коня, добрался к ночи путник до стен стольного града, да только ворота уже заперты. До самого рассвета без сна провел, не смыкая глаз, так сердце истомилось. А как только стражники заспанные дубовые створки открыли, первым ринулся Дион в город, неучтиво растолкал толпу приезжих локтями и побежал скорее хоромы барона заморского разыскивать.
Недолго пришлось влюбленному дом врага заклятого искать: находился он в самом центре города, почти вплотную к княжескому дворцу. Близка была цель, да только кто деревенщину неотесанную за ограду пропустит? До любимой было рукой подать, но уж больно прутья железные высоки оказались да охранники бдительны. Заметили служивые, как Дион пробраться вовнутрь пытается, тревогу подняли. Поймать не поймали, но спугнули «злодея».
Ходил-ходил отшельник кругами возле палат величественных, где его любимая как в темнице маялась, все думал-гадал, как внутрь попасть. Но тут к полудню улыбнулась ему удача. Распахнулись створки ворот расписных, и выехала из них карета, а за ней аж целая дюжина конных охранников. Ехал в ней не злодей-барон, а его драгоценная, его возлюбленная Несмеянушка. Обезумел Дион от везения такого, в голове у него помутилось, и он прям при народе честном к дверце кареты кинулся, да только всадники начеку были, вмиг его за ворот рубахи поймали и прочь волоком поволокли.
– Несмеянушка, милая, это я, Дион, твой возлюбленный! – кричал, что есть сил, дурень, упираясь и вырываясь из крепких рук служивых молодцев.

Не ответила ничего любимая, только голову в сторону дурака повернула и пронзила Диона холодным, презрительным взглядом. Так даже не на человека, не на холопа смотрят, а на букашку мелкую.
– Всыпьте убогому дюжину-другую плетей! – прозвучал голос барыни, сердце страдальцу на мелкие части режущий. – Да за ворота городские выкиньте, а заявится вновь, шкуру живьем сдерите!

Экипаж барский, заморскими мастерами мудрено сделанный, к дворцу княжескому поехал, а по спине загулял кнут. Недолго его били слуги барона, недолго, но больно… Затем, когда Дион сознание потерял, отволокли его палачи за ворота да там в ров У стены и сбросили. Чудом не потонул он в мутной, застоялой воде, очнулся вовремя да наверх кое-как выбрался. Постепенно ослабла боль в спине, но усилилась иная, жгущая его изнутри. Не мог поверить дурень, не мог постичь, что его нежно любимая Несмеянушка от него отказалась, отмахнулась, как от назойливого комара. Впервые за долгие годы заплакал житель лесной, а затем обратно в лес побрел. Плохо ему сделалось, и в избушку возвращаться не хотелось, где он с любимой так сладко время проводил. Но делать-то нечего. А куда еще горемыке податься?

* * *

До Кижа Дион меньше чем за день домчался, а вот обратно долее недели брел. Коня отвергнутый влюбленный в Киже оставил, да и уж слишком часто ему на пути кабаки попадались. Монет у отшельника давно не водилось, но коли далеченского мужика выпить охота посетила, дырявый карман ему не помеха. Воспользовался он знаниями своими, чтобы путников убеждать. Поили его странники вдоволь, притом не только крестьяне, но и служивый люд его взгляду противостоять не мог. Испробовал Дион за неделю столько вин да настоек, сколько в жизни не пивал, но не легче, а тяжелее на душе израненной становилось. Сначала бедолага понять силился, что же произошло и что он не так сделал. Затем вообразил, что Несмеяну околдовали, зельем заморским опоили. Разное отшельнику мерещилось, но он все равно себя винил за то, что сам из жизни людской себя вычеркнул и в свое время опыта любовного не приобрел. Только понапрасну жизнь на раскрытие таинств древних растратил, а нужно было лишь об обычном, житейском счастье заботиться. Пришел Дион к выводу, что жил он неправильно, что утруждал головушку свою зазря.
Совсем захмелевшим, поистрепавшимся да охладевшим к жизни отшельник домой возвернулся. Встал на опушке леса и боялся к избушке подойти. Чувствовал, что как только увидит маленькое окошко, возле которого они с Несмеяной столько времени просиживали, так сразу и охватит его желание нестерпимое руки на себя наложить. Не хотелось отшельнику раньше времени этот мир покидать, но жить с воспоминаниями горькими мочи совсем уж не было. Вот и стоял он под ливнем, не зная, что дальше делать, как внутренний покой обрести и печаль как можно быстрее из сердца выкинуть. Стоял он, стоял и сам не заметил, как одолела его дремота. Хмель боль душевную не притупил, но сил мужика лишил. Подкосились ноги, упал отшельник в лужу да и заснул…

Обычно после запоя просыпаются там, где зелье хмельное сморило. Голова болит, в животе тяжесть жуткая и жить не хочется. Но вот у Диона почему-то все было иначе. Очнулся он в избушке, на собственном лежаке. Солнышко утреннее приветливо в окно светило, и не только мыслей дурных, но и боли в голове совсем не было. Боясь, что вот-вот охватит его похмельный недуг, осторожно поднялся Дион с постели и сделал шаг. В животе не болело, не урчало, хотя, возможно, лишь из-за того, что в последние Дни отшельник ничегошеньки не ел. Руки не дрожали, ноги не подкашивались, а в голове была легкость и ясность мыслей, каких давно не водилось.
Уж больно необычно все было, поэтому и почудилось ему, что умер он и попал на тот свет; где нет ни горестей, ни печалей; где люди друг другу братья, а не волки. Смущало Диона лишь, что со двора дымком потягивало, запах вкусной грибной похлебки ноздри щекотал, да мурлыканье какое-то тихое слышалось. Вот уж не думал отшельник, что обитатели Небес в пище земной нуждаются, сами ее готовят да при этом песенки под нос распевают. Подивился Дион и, чтоб долее сомнениями не мучаться, шагнул за порог.
В центре двора, на том самом месте, где пень его любимый корнями в землю врос, горел костер, над которым огромный котел раскачивался. Призывно булькало в котле варево вкусное, запах аппетитный источающее. Самое интересное, что котла этого Дион в хозяйстве своем не припомнил; его посудина для похлебок гораздо меньше была да латаная-перелатаная, а этот котел совсем новенький, еще не закопченный… Торчал из него черпак огромный, а кашевара поблизости не было. Догадался отшельник, что тому причиной: ведь из баньки, им только что переложенной, дымок валил и мурлыканье мелодичное доносилось.
«Или я умер и хозяйство это не мое; или кто-то, пока я отсутствовал, самовольно в избушке моей поселился, – подумал Дион, расчесав до красноты в раздумьях наморщенный лоб. – Ну, ничего, сейчас я самозванцу покажу, как в доме чужом хозяйничать! Преподам ему урок, научу уважать чужое добро!»
Разозленный самоуправством, подобрал Дион полено потолще да к баньке новенькой двинулся. Распахнул дверцу, ворвался внутрь, полено над головой держа, да ахнул вдруг и быстрехонько обратно выбежал. Почудилось ему в клубах белых, что старуха мерзкая веничком парилась, да не простая старуха, а прозрачная, тело ее дряблое чуть-чуть плотнее банного пара было.
«Никак призрак в гости пожаловал, дух лесной, али и того хуже, посланец из преисподней?!» – промелькнула в голове мысль, но тут же исчезла. Утро ведь на дворе было, а призраки, как и прочая нежить, лишь по ночам являются; не могут они при свете дня народ честной пугать. Да к тому ж, что за надобность призраку в баньке нежиться? Ведь создание-то он бестелесное! Чего парить, коль костей да плоти нет?! «Наверное, спьяну привиделось! Уж больно испереживался я в последние дни», – утешал себя Дион, но от гласа, внезапно раздавшегося за спиной, его колени вновь задрожали:
– Слышь, милок, и частенько ты к бабам в баньку без приглашения жалуешь?! Оно и немудрено, что бобылем живешь! Хоть и хозяин ты здесь, но все равно в дверцу стучаться надоть! – проскрежетал голос старческий, от которого у отшельника мурашки по спине побежали.
Обернулся Дион и увидел на пороге баньки прозрачную старушенцию. В руках ее черпак был, явно для его головы предназначенный, а на устах старческих, сморщенных играла ухмылка, чуток ехидная, но не злая.
– Ну, чо застыл, внучок? Прям, как неживой! Давай к костерку подсаживайся да ложку с миской готовь! Щас тебя похлебочкой угощу; помнится, ты в детстве ее шибко любил! – изрекла старуха и, как облако небесное, проплыла к котлу.
Отшельник испугался, но не настолько, чтоб рассудок потерять. Стали мысли в голове шевелиться, благо, что похмелья не было, и в цепочку рассуждения выстраиваться. Перед ним был призрак, но не обычное ночное пугало, а что-то иное, ведь она, точнее оно, и днем появиться смогло. Кроме прочего, настоящий, не иллюзорный черпак в руках держало. К тому же, показалось ему лицо старухи знакомым, когда-то он уже видел ее, но только очень-очень давно, не за последние десять лет, точно…
– Ах ты, охальник неблагодарный! Да как же ты, паршивец, меня не признал?! – посетовала, укоризненно закачав головой, старуха, будто прочтя мысли отшельника. – Я ж прабабка твоя родная, я ж тя в малолетстве и нянчила, и гостинцами вкусными баловала!

Правду говорила гостья прозрачная, вспомнил тотчас Дион, где он лицо ее видел. Воспоминания детства мгновенно нахлынули и закружились, завертелись в голове. Ему годка три-четыре всего было, когда нянчила его бабка, кормила похлебками вкусными да пряником потчевала. Пахло в ее избушке всегда по-особенному, травами да кореньями всякими. Народ к ней часто за помощью жаловал, ведь она знахаркой слыла. Хорошо при ней жить было, да только потом, в один день непогожий не стало доброй старушки Прокорьи: обвинили ее в колдовстве да в колодце старом утопили.
– О, совсем другое дело! Чую, вспомнил меня, вот и ладненько. А теперь давай, внучок, угощайся! – протянул обрадованный призрак отшельнику миску с похлебкой дымящейся.
Страх прошел, испарился. Откуда бы призрак ни пожаловал, какие бы помыслы ни таил, а только знал Дион, не могла прародительница вреда потомку своему родному причинить. Взял отшельник миску из рук прозрачных, достал из-за сапога сношенного деревянную ложку и похлебки горячей отведал. Отменное варево было, вкуснее он давно уже не едал; распространились по телу усталому тепло и нега.

– А почто ты, бабуля, ко мне пожаловала? Иль это я помер и у тебя в гостях? – поинтересовался Дион.
– Ты, кушай-кушай, милок, а вопросы несуразные не задавай, рановато еще… – проворковала прабабка, с умилением наблюдая, как жадно ее внучок угощение в рот запихивает. – Сначала покушай, потом в баньку сходи, а затем мы с тобой побеседуем! Умаялся ты больно, извелся весь, перекручинился, чтобы слова мои правильно понять. А вот когда твой живот пустой наполнится, а пар крепкий усталость из тела выгонит, вот тогда мы с тобой, внучок мой непутевый, про жизнь твою горемычную и покалякаем…

Послушался Дион совета прабабки своей и, как с похлебкой расправился, в баньку пошел. Не только тело, странствием да пьянством изнуренное, пар с веником расслабили, но и головушку очистили. Стало в ней вдруг пусто-пусто и спокойно, как будто заново родился отшельник. Единственное, что плохо, пришлось Диону после баньки не в чистое одеться, а в грязную рубаху, что уже в засаленные лохмотья превратиться успела. Вышел отшельник во двор, а прабабка его на крылечке сидит, хитро улыбается…
– Жаниться тебе, внучок, пора, а то запаршивеешь вконец! Вон, в хозяйстве твоем и чистого бельишка не сыскать! – ударила по больному старуха.
– Говори, зачем в гости пожаловала, иль это я у тя, на Небесах, в гостях? – проворчал вновь загрустивший отшельник и, призрака уже совсем не боясь, рядышком с ним на крыльцо опустился.
– А какая те разница: твоя это поляна али чужая, а на твою токмо похожая? Ты что, здесь огородничать собрался? – лукаво ухмыльнулся призрак старухи, а затем вдруг стал серьезен и посмотрел на правнука печально. – Не хочешь о наболевшем говорить? Молодец, правильно! Слова – это лишь ветер, а коль уж любовная хандра приключилась, то делами ее лечить следует, только делами! Время те не помощник, оно лишь чуйства притупляет да сердце живое в камень превращает. Действовать нужно, внучок, а ты что, непутевый, творишь?! Креплеными настойками да винами смрадными головушку одурманиваешь и думаешь, тебе легче станет?!

Не выдержала прабабка Прокорья и в сердцах отвесила Диону затрещину звонкую. От удара небывало сильного у отшельника, бедного, аж голова кругом пошла. Обидно вдруг ему стало, обидно и за себя, и перед призраком предка стыдно. Не знал, что ответить, как себя оправдать, а поэтому сам обвинять прародителей стал.
– Это ж все из-за вас, из-за вас, окаянных, беда со мной приключилась! Вы мне жизнь попортили! Кто вас просил тогда ко мне являться да на дело никому не нужное подбивать?! Что толку мне в познании таинств, коли на сердце печаль?! Коли одинок я и один до скончания веку останусь?!
– Ну-ну, Дионушка, – потрепала рука призрака копну мокрых волос. – Не кручинься понапрасну! Ум твой горяч и чуйствами полон, а ты его охлади и трезво на жизнь свою глянь!

Прикосновение руки холодной и голос сочувственный подействовали, как зелье волшебное: сняли с сердца печаль и чувства в чулан рассудка загнали.
– Крупица правды в твоих словах есть, но только уж очень малюсенькая! Ну, сам рассуди, – зашептала в ухо склонившаяся над отшельником бабка. – Кем бы ты стал, коли мы той ночью к те не явились бы и на путь познания не наставили? Жил бы, как все: гнул бы спину в поле, по кабакам гулял, а воротясь домой пьяным и злым, обиды свои на жене неповинной вымещал бы. Был бы ты невольником серой жизни, медленно и мрачно твое время бы текло, а когда жизненный путь к концу подошел бы, не оставил бы ты после себя ничего, окромя хозяйства, забот да детишек, таких же умом недалеких и серых, как ты сам. Ты ж мужиком уродился, а не барином! Это у знати жизнь цветов радужных полна, а на долю деревенского люда только три цвета выпало: черный, белый да грязно-серый, как талый снег по весне…
– Пусть так, но как же счастье простое, человеческое?! – чуть не плача от обиды, произнес отшельник. – Хочу любить и быть любимым, а кто же с мужиком свяжется, который в поле не пашет, хлеб не растит, а делом с виду бестолковым, другим непонятным занимается?
– Ох, дурень же ты все-таки, дурень! – не удержался призрак и еще одну затрещину отшельнику отвесил. – Целая сотня мужиков столько для народа своего не сделали, сколько ты один. Ты знания ищешь, ты их для будущего бережешь, проносишь их через темные времена невежества, когда их не ценят, когда они никому не нужны. Ты мыслишь днем сегодняшним, а ты в завтра загляни. Да, потомки те так благодарны будут, если хоть одна береста, тобой гвоздочком исцарапанная, до них дойдет!…
– Что толку-то с того? – хмыкнул отшельник. – Я жизнь свою на алтарь завтрашнего дня положил, но только режут меня жертвенным ножом не сразу, а медленно, по частям… до сих пор все кромсают! Мочи больше нет в одиночестве жить и презрительные взгляды терпеть!

В третий раз коснулась прозрачная рука затылка Диона, но не ударила, а лишь ласково потрепала по волосам.
– Эх, олух ты лесной! – усмехнулась старушка и в глаза отшельнику заглянула. – Да кто ж тебе сказал, что ты знания, тобой трудами добытые, лишь хранить должен? Кто ж тебе запрещал их в жизни применить? Не было такого запрета!
– Но как же…
– Поверь, их с лихвой хватит, чтоб ты себя не ущербным изгоем почувствовал, а человеком; настоящим, вольным, независимым и гордым, какими раньше дальчане были, пока князю да барам кланяться слишком низко не начали. Пораскинь мыслишками, подумай, чего в этой жизни хочешь? Наметь цель да к ней смело стремись! Мы, прошлое поколение рода далеченского, тебе непременно помогли б, да только надобности в том нет. Разве что советом моим да вот этим… – появилась в руках прабабки полуистлевшая от времени грамота и сама собой вдруг в руках отшельника оказалась. – Сейчас не читай, опосля… Должен ты сначала кое-что узнать, а уж потом за дело любовное браться. И запомни, счастье в твоих руках, у тебя все есть, чтобы его достичь. Смело иди к цели, а в дороге те таинства древние помогут, что ты уже познал!…

Произнесла эти слова прабабка Прокорья, погладила еще раз Диона по волосам да и исчезла, развеялась в воздухе, словно дым костра, а следом за ней и поляна с избушкой постепенно пропадать стала.

* * *

Холод, жуткий холод пробрал отшельника до костей и заморозил боль душевную, чтобы она уже никогда в тело его исстрадавшееся не возвратилась. Наступило утро, светлое, солнечное… Проснулся Дион в воде, в той самой луже, куда вечером повалился. Подморозило за ночь, водица коркой льда покрылась, а в округе снег первый выпал. Подивился отшельник везению своему, что насмерть ночью не замерз, да и сну подивился, что ему почти как наяву пригрезился. Запомнилось ему все из хмельного видения, помнил он каждое слово прабабки Прокорьи, а пуще того поразило Диона, что он телом чист был, как будто взаправду в баньке попарился.

Уже не страшно отшельнику было домой возвращаться. Хоть какая-то польза от сна! Шустро добежал бедолага продрогший до своей избенки да принялся трясущимися руками огонь разводить. Согрелся чуток и хотел немного горячего, травяного отвара глотнуть, как взгляд его на стол упал, а там… там грамота та самая лежит, что он во сне из рук призрака принял. Ветхие древние письмена, а их вид завораживал. Убедился окончательно Дион, что не сон то был, не видение, а явь, но только не здесь, а где-то в ином месте с ним приключившаяся.
Кто другой усомнился бы в здравии рассудка своего, да только Дион был не из таких. Обрадовался отшельник, поскольку почувствовал в себе силы любимую вернуть и, позабыв о целебном отваре, принялся грамоту изучать. Истлели от времени листы, мало можно было на них различить, а какие буковки сохранились отчетливо, те хоть и читались, но в слова странные, уже давно из употребления вышедшие складывались. Трудно было грамотку прочесть, но цель великая любые усилия оправдывала. Три дня и три ночи просидел Дион за столом, пытаясь слова предков прочесть и понять; три дня и три ночи не отвлекался на иные заботы, но в конце концов у него получилось: открылось отшельнику еще одно таинство древнее, что ум поразило, а сердце ранило.

«… На шестьдесят седьмой день похода поредела дружина наша. Солнце жгучее, жажда да звери дикие многих доблестных воинов в верхние шатры отправили. Князь Милонил три дня, как погиб, а с сотником его верным Вертолом лишь две дюжины соратников осталось… Неприветливы земли южные, далеко уже мы зашли и вряд ли путь домой осилим. Настигнет нас смерть на чужбине, не дойдем мы до берега, где корабль должен нас ждать…»

Почти целый лист уничтожило время. Так и не узнал отшельник, какую смерть остатки дружины приняли.

«Семьдесят восьмой день… Нас осталось трое. Переход завершен, но корабля нет… Узрели мы сегодня дерево странное: высоко оно, стройно и красиво, а от цветов просто глаз не отвести. Называют его местные «дракоранкой», «мертвым деревом» на их языке. Рассказывал целитель дикарей, что листы дерева хоть и красивы, но мертвые… солнечный свет в себя не вбирают, а для иного предназначены. Питается дерево всем, что вокруг растет, да зверьем мелким. Это дерево старое, земля вокруг него черная, мертвая… много костей вокруг да шкурок. Полны листы толстые влагой, но пить ее нельзя, так дикари говорят… Мы умираем, нас мучает жажда!»
«Семьдесят девятый день. Хочется пить, сил нет подняться. Ночью не выдержал Мифол, лист проклятый мечом срубил и влаги испил… Ему полегчало, но затем одолела его душу чернота мерзкая. Изменился он, в зверя внутри превратился. Бардава умирающего прирезал, крови его испил и плоти еще теплой отведал… Придало это ему сил. Обещал мною завтра полакомиться…»
«Восьмидесятый день. Мы увидели парус. Мифол ушел к берегу, оставив меня умирать… Скоро я отправлюсь к товарищам, увижу верхний мир… Не буду пить из листа отравленного. Уж лучше тело сгубить, чем душу свою мерзостью замарать/…»

На том закончилась летопись давних лет, печальная история о походе неудавшемся, но был еще один лист, иной рукой исписанный…

«Добрался тот корабль до родных земель, и настигло Далечье проклятие, Советом Целителей «Чернухой» названное. Никто из проклятых плоти человеческой боле не ел, поскольку надобности в том не было, но чернота в их души заползла и там навеки осталась. Живут проклятые лишь для себя, ни Род, ни близких своих ни в грош не ставя. Цель их жизни – властью, богатством али славой выделиться! А когда беда приключается, идут они на жертву и подлость любую, чтобы, как дерево то, диковинное, за счет жизненных сил других выжить. Вползают они к людям в доверие мерзким гадом, топчут души грязными сапожищами, чтобы цели своей достичь да самим душевное равновесие обрести! Зараза эта страшная и неизлечимая! Много уже душ проклятые загубили и еще скольких погубят! Не искоренить ее, поскольку неизвестно нам, как она от человека к человеку передается; от сердца к сердцу переходит. Чую, настанут вскоре в Далечье черные времена! Печально сердце, и с горечью глаза мои в будущее глядят…»

Неведомо было отшельнику, кто строки эти писал, но зато понятно стало, что имела в виду прабабка Прокорья, когда послание это прочесть призывала. Больна была его обидчица, «Чернухой» заражена, и всякий, кто рядом с нею был, иль страдал, иль умирал. Пуста душа ее была, холодна и черна; проживала она свой век сладко за счет других, их сердца разбивала, и через их несчастье, желание жить в себе возрождала. Внушали сомнения неоспоримые в прошлом истины, да и злоключения барыни уже иначе смотрелись. Призадумался Дион, никак решить не мог, какую же цель поставить. Любовь безответная вмиг куда-то из сердца исчезла, осталась лишь горечь, что красавица его бездушно использовала, и страх; страх перед тем, скольких людей Несмеяна еще обездолит, чтобы благополучно себя чувствовать… Выбор был сложный. Имелись у него знания, возможности, чтобы других людей от страданий в будущем избавить; но противилось сердце горе бывшей любимой причинять. Целые сутки отшельник думами тяжкими маялся, без сна из угла в угол бродил, пока наконец не принял решения…

* * *

Однажды холодным зимним утром открылись ворота стольного града Кижа и вошел в них муж, краше которого во всем Далечье трудно было сыскать. Лицом красив и фигурой статен; выбивались из-под шапки беличьей волосы густые, русые и волной блестящей на плечи ниспадали. Ладно сидел на приезжем дорогой теплый кафтан, да и от сапожек, черных, как смоль, глаз было не отвести. На поясе висел добрый меч; сразу было ясно: человек бывалый, удачливый воин. Засматривались на него девки городские, еще поутру сонные, да и стражники почтительно взирали. Чувствовали в нем своего, ратного человека, достойного уважения да почтения.
Размеренным, уверенным шагом проследовал гость мимо зевак на главную городскую площадь. Хоть лик спокоен и даже надменен был, но сердце в груди от радости плясало. Не признать в нем былого лесного отшельника, нечесаного, небритого да в грязных лохмотьях расхаживающего. Неузнаваемо дурень преобразился и даже с десяток лет сбросил. Откуда Дион денег на новую одежу достал и как ему удалось ликом измениться, никому не ведомо, но для того, кто днями и ночами долгими таинства природы постигал и их в жизни применять не боится, нет ничего невозможного.
Екнуло сердце в груди отшельника и быстрее забилось, когда он мимо палат барона проходил. Вспомнилось ему былое: как он с Несмеяной в избушке сиживал, как в Киж за ней подался, как его слуги барона плетками били. Горько Диону стало, но он боль в груди унял, тяжко вздохнул и дальше отправился. Нечего ему было в хоромах вельможи делать… пока нечего, ведь его обидчица в заморских землях гостила, да и сил он пока не имел. Чтобы замысел свой осуществить, должен был обладать бывший отшельник могущественным оружием – властью. Только она могла восстановить справедливость да многих доверчивых простаков в будущем от суровых мучений избавить. Зашел Дион в палаты Королевского Торгового Надзора, а вышел лишь к вечеру, держа в левой руке тощий кошель с жалованьем, а в правой – грамоту младшего писарчука.
Быстро Дион на казенной службе освоился, поскольку владел знаниями и в натуре людской хорошо разбирался. Чувствовал он, когда нужно немым иль тугодумом притвориться, а когда в разговор со старшим слово веское вставить… притом с почтением, не ущемив гордости вышестоящего. Видели в нем начальники слугу умного и преданного, а он за спинами их хитрил и по головам недальновидным шел. Оставив на время принципы свои сложные, другим непонятные, и совесть на отдых отпустив, уверенно поднимался чиновник наверх и в краткий срок такой высоты достиг, к какой иные люди бывалые, не глупые, всю жизнь ползут. Еще весна-то толком не наступила, только снега чуть-чуть подтаивать начали, а Дион уж в кресле Правой руки Главного Надзорного восседал и целой армией чинов казенных командовал; следил он за всем, что из Далечья в Заморье идет, и за тем, какой товар обратно через порты далеченские возвращается. Его боялись, не любили, но уважали и беспрекословно слушались. Противна Диону такая жизнь была, еще более постылой казалась, чем одиночество в лесу; но собрал бывший отшельник волю в кулак и с ролью своей пока мирился. Ждало его сердце дня, когда он задуманное наконец-то свершит и от жизни ему чуждой откажется; ждало с нетерпением и было в конце концов вознаграждено.
Прилетевшие с юга птахи едва защебетали, как дошла до чиновника королевского весть, что к посланнику заморскому, барону Дрегмеру жена с чужбины вернулась. Это радостное событие счастливый барон знатным пиром отпраздновать решил, на который и Диона, как особу важную, при посте солидном, пригласил. Разрывалось сердце отшельника от горя, не хотелось ему обманщицу-возлюбленную видеть, к коей у него еще нежные чувства теплились; но и плясало от счастья, поскольку долгожданный миг расплаты уже совсем не за горами был, до него не дни – часы считанные оставались…
В палатах просторных горели свечи, шумно пиршество было, а столы от яств ломились. Восседал за ними люд знатный, лишь высшие чины служб да те, кто, как сам князь, родовит был. Пришел Дион на празднество, барон Дрегмер его учтиво поприветствовал. Уже много раз они по делам торговым встречались и всегда язык общий находили. Лично усадил барон бывшего отшельника, ныне гостя почетного, в центр стола, на одно из самых лучших мест рядышком со старшей дочкой, которую замуж за Диона, персону в Далечье важную и по делам нужную, прочил…
Приветливо щебетала дочка барона и улыбками чиновника одаряла, да только угрюм был Дион и отвечал с неохотой. Больно ему было на Несмеяну смотреть, как она гостей улыбками притворными одаривает да к барону ластится. Похорошела обманщица на чужбине, лицом светла была, а глаза от счастья блестели. Несколько раз их взгляды случайно встречались, красавица Диону приветливую улыбку подарила. Не признала жена барона в важном чиновнике замарашку-отшельника, дурня лесного, которому сердце походя разбила. А кто бы признал, коли он и лицом, и платьем, и манерами разительно изменился?
Начали в голове отшельника снова мысли неприятные воронами кружить, защемило сердце, но он не поддался томной печали, твердо решил задуманное свершить. Дело-то уже не в нем, не в его страданиях, он обязан земли Далечья от проклятия древнего избавить, не мог позволить, чтобы красавица бессердечная добрых молодцев почем зря губила и за счет чужой боли душевной век себе продлевала.
Как только гости наелись, захмелели чуть-чуть да на компании шумные разбились, поднялся Дион с места, прихватил под мышку припрятанный под столом ларь да к столу хозяина направился. Приветливо его барон Дрегмер встретил, велел место за столом освободить, да только не желал Дион вино распивать и разговоры бесцельные о приятных материях вести. Были у отшельника иные помыслы…
– Чудный пир, господин барон, – обратился чиновник учтиво к хозяину и не забыл отвесить легкий поклон. – Однако дельце к вам казенное имеется… Нам бы с глазу на глаз побеседовать…
– Да бог с вами, милостивый государь! – ответил Дрегмер, с трудом развернувшись в узком для его тела кресле. – Праздник сегодня, какие дела?! Давайте отложим труды до завтра! Вон и дочурка моя заскучала. Не дело барышень оставлять в одиночестве! Правда ведь, дорогая? – произнес барон и обнял Несмеяну толстой рукою.

Заулыбалась красавица, изогнулась грациозно, как кошка, в объятиях мужа и страстно его поцеловала. Сердце в груди у отшельника учащенно забилось, руки задрожали. Хотел он с бароном один на один поговорить, хотел женщину, к которой нежные чувства когда-то питал, от неприятностей избавить, да передумал. Противны ему люди были, в которых, окромя фальши, ничего отродясь не водилось.
– К сожалению, не могу, – с притворной улыбкой возразил Дион. – Дело настолько важное, что завтра с утра мне перед князем ответ держать. Прошу вас в другую залу для беседы пройти, да и супругу вашу с собой привести, поскольку ее это тоже касается.
Встревожился барон Дрегмер, открыл было рот, чтобы чиновника расспросить, да тот уж к дверям отошел и ждал там. Непонятно было посланнику заморскому, чего от него человеку казенному потребовалось и при чем тут его жена? Времена тогда были хоть и мирные, но простые и суровые. Это сейчас посланник – лицо неприкосновенное: и в темницу его не бросить, и не казнить; а в ту пору головы посольские с плеч частенько слетали…
– В чем дело, милостивый государь?! По какой такой надобности вы меня с супругой из-за стола вытащили?! – спросил барон Дрегмер сурово.

Сердит взор посланника заморского был, грозна поза, да только коленки его ходуном ходили. Подождал Дион, пока Несмеяна вошла да за ней слуги с почтением дверь закрыли, а затем открыл ларь и высыпал на стол бумаги казенные да доносы, недоброжелателями барона писанные.
– А дело в том, господин барон, что, кроме посольских дел, вы в Далечье еще и торговлей занимаетесь! Лес рубите и на родину к себе вывозите; драгоценности, украшения древние и прочее добро… – произнес Дион голосом, не гостю, а чиновнику подобающим, – пошлины притом не всегда исправно платите, цены закупок занижаете, да и среди товаров ваших встречаются порою вещицы, к вывозу из Далечья запрещенные. О том подробно эти бумаги вещают, и завтра поутру они правителю представлены будут.
– Да ты ж сам, негодяй, половину купчих подписывал! Да как ты смеешь?! – взревел рассвирепевший барон и чуть на чиновника с кулаками не кинулся.
– Подписывал, – кивнул Дион, – да только не во мне сейчас дело! И вовсе я не негодяй! Уж слишком вы жадны, господин барон, не всех из служивого люда облагодетельствовать изволили, уж слишком все далеко зашло!… Здесь лишь черновики, писарчуками Надзора нашего писанные, а сами бумаги точно в таком же ларе, но не у меня, а у Главного Надзорного. Сами понимаете, барон, как велик гнев князя нашего будет! Ожидайте завтра к полудню гостей из Тайного Приказа, а там уж, сами понимаете, кто в темницу попал, тот пропал! Не спасет вас посольское звание, вздернут на дыбе – и весь сказ!

Побелел вельможа заморский и затрясся. Женушке его тоже не по себе вдруг стало, поняла Несмеяна внезапно, что настал конец жизни прекрасной: в богатстве и в уважении.
– Что же делать-то?! Голубчик, спаси! – пролепетал посланник и едва на колени перед Дионом не повалился.
– Из-под удара судьбы уж не вывернуться! – покачал головою отшельник. – От неприятностей вас ничто не спасет, но есть у вас шанс роковых последствий избежать, в глуши на островах северных отсидеться. Там, кажется, у вас тоже владения имеются, каторжники для вас там золотишко моют. Вот и езжайте туда с проверочкой, а поскольку женушку давно не видели и соскучились по ней сильно, пусть и она вас на прииски сопровождает… Отправляйтесь на север да все семейство с собой увозите!
– Я – на север?! Не поеду! – замотала головой и притопнула ножкой Несмеяна.
Не мыслила барыня, к дворцовым балам да пирам приученная, жизни в далекой лесной глуши, где даже мужики деревенские в редкость, одни лишь каторжники да пьянчужки-охранники. Понимала красавица, что зачахнет, завянет на севере, где и климат для ее нежного организма губителен, да и сердца разбивать некому, а значит, неоткуда сил жизненных брать…

– Как знаете, барыня, – пожал плечами Дион. – Да только завтра ваш муженек дорогой и звания, и имущества лишится, а затем палачи ваши с ним головы срубят! Отсель, как ни крути, есть у вас лишь один на двоих выход… из Кижа бежать и в глухомани на время укрыться. За себя я уже все приготовления сделал, так что служивому люду из Тайного Приказа до меня не добраться. Вот, по доброте душевной и в память о прошлых делах, зашел вас, барон, о беде предупредить! Заканчивайте пир и готовьте семейство в дорогу дальнюю, а иначе ожидают вас в Киже лишь лишения, мучения и смерть. Берите с собой только самое ценное, господин барон, – хмыкнул отшельник, – да, смотрите, женушку-красавицу впопыхах не позабудьте! А как гроза над головою вашей уляжется и, как водится, достойный козел отпущения сыщется, я вам весточку пришлю, тогда и сможете назад воротиться. Да вы не беспокойтесь, к концу весны все уляжется. Боится знать дворцовая гнева княжеского, а до вас добраться им сложновато будет, так что поближе виновный сыщется, например, приказчик ваш или по посольским делам помощник… А я уж прослежу, чтобы дела ладно свершились и ваше прекрасная женушка на севере диком не засиделась…
Сказал Дион и отвесил галантный поклон. Щеки барыни в ответ румянцем покрылись, а в глазах красавицы игривые искорки засверкали. «А служивый не промах! Пожалуй, я им займусь, как только из ссылки вернусь. Дочурка же мужнина себе кого другого, попроще, найдет!» – ясно прочел отшельник в недвусмысленном, не скрывающем помыслов взоре.
Немного успокоив баронскую чету, Дион поклонился и быстро прошествовал к двери. Хотелось ему напоследок красавице что-нибудь едкое, обидное сказать, да только боялся он игру хитрую испортить. Нельзя, чтобы Несмеяна в нем дурня лесного признала. Уста отшельника так и не разомкнулись, лишь мысленно произнес он напутствие: «Отправляйся в глушь северную, красавица бессердечная; душа, проклятием древним заклейменная! Изначально уготовил я тебе участь иную, суровее стократ, да неохота мараться! Хватит тебе из далеченских мужиков кровушку пить да души, подобно мертвяку кладбищенскому, высасывать! Не все ж люду честному тебя терпеть, настал черед и тебе вдали от жизни красивой помаяться! Не вернуться тебе из безлюдных мест, но ты пока об этом и не ведаешь. Долго будет твой муженек от меня посыльного ждать, да так и не дождется, а когда поймет, что я его обманул, уже поздно будет! Завянет твоя красота и поблекнет взор, не пленять тебе боле мужских сердец! Коль вырвал у змеи ядовитое жало, топтать сапогом ее уже без надобности…»

Покинул Дион пиршество, но домой не пошел, а почти до утра в карете возле хором барона просидел, отъезда семейства заморского ожидаючи. Поверил ему барон, испугался за жизнь свою, и поутру в дальний путь со всем семейством отправился. Хоть добра с собой жадный посланник много прихватил, на пяти повозках имущество вез, но куда больше на разграбление оставил. Трусливо бежал барон Дрегмер, а ведь на самом деле немилости княжеской не было и доносов на него никто не писал.
Тяжело и пусто вдруг стало на сердце обманщика, цели-то он своей достиг, отомстил за любовь поруганную и сердце разбитое, да уберег других несчастных от подобной участи, однако уж больно многим он пожертвовал. Слишком утомительный путь по грязным болотам интриг ему пришлось пройти, чтобы пройда такой, как барон Дрегмер, ему на слово поверил. Чужда и противна была Диону личина, которую он в последнее время носил. Приказал высокий чиновник кучеру домой ехать, а когда тот за ним воротился, чтобы на службу в Торговый Надзор отвезти, увидел возница лишь распахнутые настежь ворота да двор пустой. Слуги были распущены, а хозяин куда-то пропал.
Долго еще по Кижу ходили слухи о загадочном исчезновении посланника заморского вместе со всем семейством да Правой руки Главного Надзорного. Много шептались о том горожане да предположения, одно страшнее другого, строили. Но только не перебрались пустые россказни через высокие стены славного стольного града и не достигли деревушки, где Дион вместе с женою молодою душа в душу жил, знания древние сохраняя, преумножая и тем пользу людям далеченским немалую принося.

ЧАРОДЕЙСКАЯ ЯГОДА

Есть у нас поверье, будто бы как только тронет землю морозом да выпадет первый снег, который не раз еще растает, прежде чем укрыть землю на зиму мягкой пуховой периной, появляется в лесах чудо-ягода. Не каждому дано ее найти, а уж кому повезет, кого чудо-ягода сама выберет да в руку запрыгнет, тот, считай, всем миром владеть может, такую власть ягода чародейская дает. До сих пор много у нас охотников ягоду волшебную разыскать по лесам шастает, да никто что-то не слыхивал, чтобы кому-то из людей удалось это сделать. Правда, рассказывал мне дед, который от своего деда это слышал, что был однажды такой случай…

* * *

Веселый детский смех всколыхнул пожухлые травинки, колокольчиком прозвенел в дупле столетнего дуба, раскатился горошинками по промерзшей за ночь земле, расшвырял опавшие листья и уже хотел двинуться дальше в лес, где за стволами деревьев и в причудливо переплетенных ветвях что-то поблескивало, будто чьи-то любопытные глаза внимательно следили за происходящим. Но вдруг оборвался, замер внезапно, а потом и вовсе пропал, словно и не было его.
– Веселитесь, дармоеды? – визгливый до рези в ушах женский голос разорвал в клочья лесную тишину. – Дома дел по горло, а они тут прохлаждаются! Ладно Фимка, малой еще, а ты-то, жердь окаянная, замуж скоро, а ей все игрушки! За что мне такое наказание! У всех дети как дети, а у меня пеньки с глазами, коряги безрукие, только бы им бегать да забавляться! Танька, кому говорю, марш домой!
Тоненькая фигурка девочки-подростка, закутанная в дырявый платок, от страха съежилась и стала совсем маленькой, детской. Понурив плечи, девочка побрела к деревне, ведя за руку младшего братишку, испуганно переводящего огромные глазищи с сестры на мать.
– Чаво гляделки вылупил, спиногрыз?
Заскорузлая рука с неровно обломанными ногтями, огрубевшая от тяжелого крестьянского труда, привычно размахнулась для подзатыльника, малыш зажмурил глаза… Но удара не последовало. Крестьянка внезапно поскользнулась на мерзлой траве и со всего маху шлепнулась на землю, разразившись громкими сетованиями на свою несчастливую жизнь, перемежая их грубыми ругательствами.
Когда заигравшиеся на лесной опушке детишки в сопровождении все еще изрыгающей проклятия мамаши скрылись за скрипучей дверцей ближней к лесу избы-развалюхи, из-за деревьев показался здоровый мужик в распахнутом кафтане и без шапки, заросший и лохматый, похожий на медведя. Задумчиво посмотрел вслед детишкам, головой покачал да что-то под нос себе пробормотал.
Жизнь у Танюшки была нелегкой, хотя и не намного хуже, чем у подружек. Пока отец, охотник Агафон, жив был, жили они распрекрасно. Отец никогда из леса без добычи не возвращался, охотником был знатным, на медведя в одиночку ходил. Иногда рыбачил на озере, даже дочку с собой брал, хоть мать и ворчала, что не девичье это дело. Но вот чуть меньше года назад, прошлой зимой, повадились по ночам волки в деревню: то курятник разорят, то в хлев заберутся. В деревне, почитай, ни одной собаки не осталось. Их верный Трезор одним из первых пропал, защищая хозяйское добро. Очень горевал Агафон, потеряв лучшего друга. С Трезором они неразлучны были, вместе охотились, вместе по лесам бродили. И поклялся Агафон извести проклятую волчью стаю, за друга четвероногого отомстить да и жителей деревенских от напасти избавить. Мужики деревенские вместе с ним собрались, вооружились, кто чем мог, и пошли в лес по следам волчьим. Три дня и три ночи не было о них ни слуху ни духу. Волки тоже по ночам деревню не навещали. А на четвертый день после полудня приполз один из охотников. Израненный, оставляя за собой на снегу широкий кровавый след, едва добрался он до своего дома и испустил дух, успев прошептать: «Они придут… Берегитесь… Уходите…»
А куда уходить? Хоть и невелико добро в избенках, а бросать жаль. И зима на дворе. Без тепла, без еды идти куда глаза глядят, с детишками малыми, значит, на верную смерть всех обречь. Собрались старейшины, посовещались да и решили зиму в деревне переждать, а там, как получится. И стали деревенские обитатели жить на осадном положении. Люди на улицу даже днем выходить боялись, а уж как стемнеет, так все из дома и носу не кажут, деревня словно вымерла; по ночам же лежали без сна, прислушиваясь к леденящему сердце волчьему вою. Скотины в деревне вовсе не осталось, были случаи, что и люди пропадали, кто по глупости из дома выходил али засветло домой не добирался. Изба Танюшкиных родителей на опушке леса стояла, им страшнее всего было по ночам. Чаще всего они даже не ложились спать, сидели всю ночь втроем, тесно прижавшись друг к другу, и мать рассказывала детишкам сказки. А засыпали, только когда с унылым серым светом сонного зимнего утра затихал, удаляясь, жуткий вой и тишина заботливо укрывала измученную за ночь деревню. Днем, выбираясь, чтобы снег разгрести да воды набрать, видели они вокруг своего дома непрерывные цепочки следов волчьих, словно вся стая кружила около избушки. Танюшке врезалась в память прошлая зима, но как-то странно, не отдельными днями, похожими друг на друга, как скупые капли воды, которые они с братом роняли друг другу на руки, умываясь, а целиком, одним длинным серо-черным днем или черно-серой ночью, не разобрать. Ей почему-то казалось, что солнечных дней не было той зимой вовсе.
Когда же наконец первые лучи бодрого весеннего солнышка осторожно прокрались в осажденную деревню, волки вдруг пропали. Еще несколько дней жители по привычке сидели по домам, а потом начали осторожно выползать на солнышко, разглядывая друг друга со страхом и недоумением, с трудом узнавая соседей и родственников. Плач и стон несколько дней стояли над разоренной деревней: голодные, изможденные люди сетовали на горечь потерь: кто в лесу сгинул, кто от голода али со страху помер. Живности у людей больше никакой не было, даже крысы покинули голодающую деревню, хотя, казалось бы, куда им деваться, крысам-то?
Надо было жить дальше, и люди объединились в общем горе, собрали все ценное, что у кого было для обмена, и снарядили нескольких мужиков в соседние деревни. Если бы и они сгинули в лесу, не вернулись, тогда все, осталось бы только пропадать. Но они вернулись. Привели несколько лошадей и коров, привезли на подводе семенное зерно. И всей деревней взялись за работу, отгоняя призрак голодной смерти все дальше и дальше, за темный и страшный лес, прозванный в народе Заповедным.
Когда в полях зазеленели первые всходы, а в людских сердцах проклюнулись робкие ростки надежды, появился в доме Анфисы, Танюшкиной матери, огромный страшный мужик, лохматый, похожий на медведя. Был то Данила, местный мельник, которого в окрестных деревнях считали колдуном. Народ его побаивался, но не избегал, куда ж крестьянину без мельницы? Слухи о нем ходили разные. Но слухи слухами, их заместо хлеба в рот не положишь, а хлеба без муки не испечь. Так что мужики деревенские перед Данилой шапки ломали, разговаривали уважительно, намеков разных на нутро его колдовское не допускали, а что бабы при встрече с ним крестились торопливо да на другую сторону дороги перебегали, так кто ж на баб смотрит? Дуры, что с них взять-то. Да и Данила особо с бабами не общался, зыркнет пронзительным черным взглядом из-под густых бровей, самые смелые Да болтливые притихнут, язычки-то свои ядовитые поприкусывают и прочь поспешают, сразу о делах неотложных вспомнив. То, что он самолично с бабой поговорить явился, было событием из ряда вон выходящим, и Танюшка хорошо помнила, как побелело от страха лицо матери, как вцепились в край стола ее худые, костлявые пальцы.
О чем Данила с матерью беседовал, так и осталось для Танюшки тайной, ее с Фимкой, братишкой младшим, тут же на улицу выставили, да только с тех самых пор мать сильно изменилась. Даже страшной зимой, когда выли волки прямо под дверью избушки и паника захлестывала с головой, как тяжелая вода в реке, где Танюшка однажды по малолетству чуть не утонула, даже той зимой Анфиса была с детьми терпелива, жалела их и утешала. После прихода мельника в Анфисе будто что-то надломилось. Она стала часто кричать на детей, раздавать им подзатыльники, перестала улыбаться и с ними разговаривать, особенно с Танюшкой. Не рассказывала на ночь сказки, не обращала внимания, как они одеты, только постоянно нагружала их работой, не оставляя времени для прогулок. А в те редкие мгновения, когда детишкам удавалось выбраться, Анфиса их быстро находила и очень при этом злилась. Иногда, словно забывшись, она клала руку Фимке на голову, и губы ее трогала слабая улыбка, словно то был призрак прежней Анфисы. Фимка съеживался, ожидая очередной затрещины, но Анфиса этого не замечала. Танюшку же она больше по голове не гладила, только иногда вглядывалась ей в лицо так внимательно, словно видела кого-то хорошо знакомого, но узнать не могла. И в лес дочку совсем не пускала, даже в разгар лета, самую грибную да ягодную пору. Впрочем, никто из Заречья, так называлась их деревенька, особо в лес не рвался, грибы да ягоды все больше по опушкам собирали, хотя с весны жизнь и вернулась в привычное русло, все было тихо и спокойно. А Танюшке очень хотелось в лес, отец раньше часто брал ее с собой. Танюшка ловкая и проворная, да и сообразительная, так отец говорил. Поначалу пробовала она у Анфисы в лес отпроситься, она ведь не только по грибы может ходить, ее отец и охотиться обучал, вот бы и помощь семье была. Но Анфиса и слушать ничего не хотела, начинала сразу кричать и доходила до истерики. Испуганная девочка забивалась в угол и больше речи о лесе не заводила.
И жители деревенские вели себя как-то странно. Разговаривали с детьми Анфисиными по-прежнему ласково, а вот смотрели по-разному: кто с жалостью, кто со страхом. И за спиной шептались. Как-то раз уловила Танюшка слово «подменыш», но ничего не поняла. Тайны взрослые неведомы ей были.
Так прошло лето, приближались холода. Вроде бы и урожай неплохой собрали, и голод больше не держал иссохшей, костлявой рукой за горло, и дров заготовили вдоволь, и надвигающаяся зима уже не казалась такой страшной. Но чем ближе к осени, тем мрачнее становилась Анфиса, тем чаще кричала на детей. Правда, бить их перестала. Как-то так само собой получалось, что как только Анфиса поднимала руку на ребятишек, она либо падала, либо стукалась обо что-то, либо у нее билась посуда, путалась пряжа, ломалась нехитрая утварь. Тогда она почему-то смотрела на дочь, и в глазах ее таился страх. А у Танюшки появилось вдруг странное чувство, что за ней кто-то наблюдает, постоянно следят чьи-то внимательные глаза. Она не раз внезапно оборачивалась, чтобы поймать этот взгляд, но тщетно, ничего не увидела.
Прошлой зимой, когда сгинула в Заречье вся живность, пропали и хранители деревенские: домовые, банники, амбарники, колодезники. Куда делись, неведомо, да только хозяева дома присутствие хранителей всегда чуют. Там стукнет, тут зашуршит, вещи, будто сами собой, по местам расставляются, корова больше молока дает, а кого хранители особо уважают, тем и больше помогают. Бывали случаи, пряжа по ночам сама собой прялась да тесто подходило. Или заходит хозяин с утра в хлев, а скотина вся ухожена, гривы у лошадей расчесаны да в косички заплетены. Это все они, хранители. На глаза людям они показываться не любят, если их случайно увидеть, сердятся очень и могут пакость какую сделать, а уж если кто подкараулить их вздумает, тогда и вовсе мстить начинают. Наверное, когда по весне жизнь налаживаться стала, они тоже вернулись. Может, это домовой за Танюшкой потихоньку наблюдает? Тогда зря она оглядывается, беду на себя накликать можно. Хотя подобные мысли и приходили ей в голову, она все равно продолжала вертеть этой самой головой в разные стороны, ругая себя за то, что нарывается на неприятности, но была не в силах удержаться.
И вот как-то раз поздно вечером, братец Ефимка спал уже, оглянулась девочка, а позади нее стоит старичок маленького роста в заплатанном кафтанишке, глядит, ухмыляясь, да бороду рыжеватую поглаживает. И то сказать, борода-то у старичка знатная, едва не больше его самого. Страшно Танюшке, но и любопытно. Поняла она, что неспроста хозяин дома ей показался. Слышала девочка краем уха, как бабы шептались, что тому хозяин показывается, кто вскоре покинуть этот мир должен. «Неужели мы все умрем?» – подумала девочка и застыла от ужаса. А старичок с рыжей бородой головой укоризненно так покачал и рукой знак сделал, вроде за собой позвал. Вышли они во двор, дом обошли, старичок ладошку сухонькую к стене дома приложил, стала стена в этом месте прозрачной, будто и нет ее вовсе. Ахнула Танюшка, а старичок знай себе посмеивается да палец к губам прикладывает, чтобы, значит, девчонка не шумела. Глядит Танюшка сквозь прозрачную стену и видит, как в избу снова Данила заходит. Анфиса его увидела, побледнела, слова вымолвить не может.
– Ну, что надумала, хозяйка? – Данила спрашивает.
Молчит в ответ Анфиса, только из глаз ее, страхом подернутых, слезы тихо катятся.
– Если не отпустишь дочку в лес, погибнет деревня, – вздохнув, сказал мельник, старательно отворачиваясь от Анфисы: видать, и колдуну слезы женские неприятны. – Сама подумай, Танюшка твоя – подменыш, умер твой ребенок, едва родившись, а ты лесную девочку воспитываешь, которую тебе вместо него подсунули. Хоть и не часто, а случается такое, что по каким-то причинам обитатели лесные вынуждены чадо свое людям на воспитание отдать. А сейчас девочка в силу входит, о которой ничего не знает, тесно станет ей в деревне, да и вам всем несдобровать. Муж твой погиб потому, что не хотел этого понять, так хоть ты возьми в толк, не губи себя и остальных.
В этом месте Данила скривился слегка, видать, нелегко было мельнику к женскому разуму взывать. Всю жизнь следовал он пословице, что у бабы волос долог, а ум короток. Да не все предусмотреть можно, вот и повернула насмешница-судьба так, что мельнику приходится не только что-то бабе темной объяснять, а и решения верного от нее ждать.
– Не верю я тебе, – смахнув ладонью слезы, тихо, но твердо сказала Анфиса. – Чем ты доказать можешь, что дочь моя – подменыш?
Мелькнула в глазах у мельника искорка удивления, видимо, на такой поворот он и не надеялся.
– Вспомни, много ли раз за это лето ты детей своих поколотить хотела?
Анфиса молчала, нахмурившись, не понимая, куда тот клонит.
– А сколько раз тебе это удалось? – насмешливо спросил мельник, наблюдая, как непонимание в Анфисиных глазах сменяется удивлением пополам с испугом. – Вот то-то, – удовлетворенно добавил он, – вспомнила? То упадешь, то горшки расколотишь, то пряжу попутаешь. Думаешь, это просто так? В общем, сроку тебе на раздумье шесть дней, а если на седьмой день дочери твоей Татьяны в лесу не будет, сама знаешь…
Тут старичок ладошку со стены убрал, и стала стена вновь обычной, деревянной, и не услышала Танюшка, что мать ответила. Повернулась она к старичку, хотела его спросить, что все это значит, а того уж и след простыл.
Села девочка на бревнышко поваленное, призадумалась. Не страшно ей в лес идти, да боязно дом родной навсегда покинуть. Но Танюшка уже твердо знала, какое бы решение матушка ни приняла, в лес она пойдет. Не может она допустить, чтобы из-за нее одной целая деревня погибла. Посидела Танюшка на бревнышке, потосковала, потом в избу пошла, смотрит – сидит Анфиса за столом, ничего вокруг себя не замечает, вроде спит, а глаза открыты. Дочку не увидела, не шелохнулась даже. Оделась Танюшка потеплее, подошла к матери прощаться, робко по руке погладила, а Анфиса все как неживая, подошла девочка и к Фимке, поцеловала братика на прощание, а он вдруг глазки открыл, улыбнулся ей и говорит: «Ты только ничего не бойся!» Сказал, поцеловал сестричку и снова заснул. Удивилась Танюшка таким словам, но почему-то на душе полегчало. Обошла она потихоньку всю избушку, прощаясь с родимым домом, вышла и, не оглядываясь, побрела по тропинке к лесу.
Ночь была хоть и морозная, но тихая, безветренная и ясная. Луна на небе сияла непривычно ярко, заливая все вокруг мерцающим серебристым светом, словно кто-то пронизал и землю, и кусты, и деревья, и воздух тонкими, невидимыми глазу блестящими нитями. Даже Заповедный лес, сплошной стеной преграждающий путь, больше не казался страшной черной громадой. Видно в нем было каждый кустик, каждую тропинку. Каким образом умудрялся струящийся лунный свет проникать сквозь тесно сплетенные кроны вековых деревьев, было Танюшке неведомо, как и то, почему она видела в темноте, будто ясным днем. Как только добралась Девочка до опушки, от ствола огромного дуба отделилась тень, большая, страшная, и к ней двинулась. Испугалась Танюшка, хотела закричать, но словно кто-то невидимый ей рот закрыл, не могла она издать ни звука. А в следующий момент уже узнала в тени неведомой колдуна Данилу и еще больше испугалась. Но сказать ничего не успела, мельник ее опередил.
– Молодец, девочка, все правильно сделала, – сказал Данила мягко, одобрительно покачивая в такт словам косматой головой, которая в тени сильно смахивала на медвежью башку. Свистнул мельник, словно подзывая кого-то, и из леса медленно выступили два громадных волка, в темноте они казались черными, только глаза горели загадочным зеленым огнем. – Они тебя проводят, – негромко сказал Данила, слегка подтолкнув своей громадной лапой девочку вперед, – чтобы не заплутала. Ничего не бойся.
Сказал и тут же, сделав шаг назад, слился со стволом дерева, пропал, будто и не было его вовсе. А слова его последние, точно те же, что и братик ей на прощание сказал, как ни странно, снова девочку успокоили, сил ей прибавили. Страшно Танюшке, но и отступать уже поздно, сжала она кулачки покрепче да за волками сквозь лес двинулась. Шли они долго, тропинками путаными, чащами непролазными да болотами непроходимыми. Только с тропинок волки не сбивались, ветви да колючки, густо сплетенные, перед ними словно сами собой расступались, а на болотах светлячки-огоньки безопасную дорогу указывали. Хоть и устала девочка, но не было на ней ни царапины, даже обувка худая не промокла. Наконец, вышли они к большой поляне, со всех сторон лесом, словно стеной, окруженной. На краю поляны остановились волки как вкопанные, один из них повернулся к девочке и сказал: «Дальше мы не пойдем, дальше у тебя другой провожатый будет, выходи на поляну, он и объявится». Не успела Танюшка удивиться, что волки человеческим языком разговаривают, как повернулись они и растворились в темноте. Взглянула девочка им вслед, а лес за ними словно стеной сомкнулся, и нет у нее больше дороги, кроме как на поляну. Лес за спиной черный, а поляна вся будто изнутри светится.
Едва она шагнула на поляну, сразу увидела, что посреди нее в траве, не по-осеннему густой и зеленой, стоит человек с собакой. Сжалось у Танюшки сердце, уж очень знакомым ей этот человек показался. Обернулся он, и увидела девочка перед собой отца своего Агафона с верным Трезором. Кинулась она к отцу, на радостях обо всем забыв, потом вдруг вспомнила, отшатнулась.
– Как же так? – спрашивает. – Ведь вы же все погибли?
– Кто лес любит, – отвечает ей отец, – тот в лесу погибнуть не может. Спасли меня лесные обитатели, теперь я у них живу, за лесом присматриваю, вроде лесника. Вот только в деревню вернуться не могу.
– Почему? – удивилась Танюшка.
– Не могу я тебе, дочка, сейчас всего объяснить, да и времени на это нет. Должен я тебя проводить До места, и мы должны успеть до полуночи. Ты все сама узнаешь и на все вопросы ответы получишь, поверь. А главное, ничего не бойся. Страх, он как повязка на глазах, слепым человек становится и беспомощным.
Задумалась Танюшка над отцовскими словами, тем временем взял Агафон ее за руку, как когда-то в детстве, и повел с поляны через лес, а Трезор рядом бежит, хвостом виляет да к девочке ластится, все как в старые добрые времена. Так хорошо Танюшке стало, что забыла она, зачем в лес попала, забыла про ночь глубокую, так и бояться совсем перестала. Шел Агафон быстро, уверенно. Танюшка рядом с ним почти бежала, даже по сторонам не смотрела. Вдруг лес будто расступился, оказались они на берегу большого круглого озера. А посередине озера островок, а на нем избушка, да не избушка даже, а терем расписной, небольшой, но до того ладный да красивый – глаз не отвести. Взял Агафон на берегу лодку, усадил в нее Танюшку и перевез на островок.
Вышли из теремка две старушки, одна крепенькая, ладненькая, румяная, теремку под стать, вторая костлявая да морщинистая.
– Ваше счастье, успели до полуночи, – тоненьким визгливым голоском проворчала румяная старушка, – а то несдобровать бы девчонке, да и тебе, лесник, досталось бы на орехи.
Сказав так, она мерзко захихикала и начала пританцовывать, так ей пришлась по душе мысль кого-то наказать.
– Не обращай внимания, девочка, это она от безделья бесится, если ее в полнолуние работой не занять, у нее всегда настроение портится, – сказала худенькая старушка, – проходи в дом, детка, располагайся, а ты, охотник, – повернулась она к Агафону, – по своим делам ступай, будет еще время дочку навестить.
Поклонился Агафон старушке, Танюшке улыбнулся и ушел. А Танюшка вслед за худенькой старушкой в терем вошла, про себя удивляясь, какой у той голос приятный, мягкий, будто бархатный, на нее-то саму глядя, можно было ожидать, что она скрипеть будет, как телега несмазанная.
– Не удивляйся, красавица, – улыбнулась старуха, словно прочитав ее мысли, – здесь многое на самом деле не такое, каким кажется на первый взгляд. Но ты привыкнешь.
Прожила Танюшка в теремке неделю, другую и вправду привыкать начала. И к старушкам, и к порядкам здешним. Костлявую, похожую на старую ведьму хозяйку теремка звали Василисой. А крепкую да румяную, которая, как ни странно, ей сестрицей приходилась, Матреной. Характер у Василисы и Матрены с их внешностью совсем не совпадал: Василиса мудра была, спокойна и терпелива, говорила ласково, голос никогда не повышала, Матрена же была взбалмошной, крикливой и зловредной. День, когда не удалось кому-нибудь пакость сделать, она считала потерянным, и взяла за правило в такие дни вымещать злость на Танюшке, особенно если сестрицы старшей поблизости не было. При Василисе ей не удавалось очень уж разгуляться, та умела сестру одним взглядом урезонить.
Ко многому Танюшка привыкла. К тому, как в любое время, что белым днем, что темной ночью, приходили на берег озера то звери, то люди, то существа диковинные, приходили, но без разрешения хозяек ни один озеро не переплыл, незваным гостем в теремок не сунулся. Матрена всех гостей встречала одинаково: долго еще эхо лесное гоняло по кустам ее визгливые выкрики. Танюшке порой казалось, что разносятся они по всему лесу. Для каждого находила она меткое словцо, при этом умудрялась не повторяться. «Вот, талант пропадает», – с усмешкой качала головой Василиса. Отгоняла она легким взмахом руки сестрицу, у самой кромки воды вставала и в пришельца, на противоположном берегу стоящего, пристально вглядывалась. Иногда даже казалось Танюшке, которая исподволь за Василисой наблюдала, что о чем-то та с гостями беседует, хотя Василиса не то что не вопила на весь лес, подобно сестрице, но вообще рта не открывала. Однако часто бывало, что кланялись ей пришельцы низко, словно благодарили, и уходили, так озеро и не переплыв, в теремке не побывав.
Порой делала Василиса знак едва заметный, и гость в лодку садился и к островку плыл. Тогда оглядывалась Василиса, и как бы девочка ни пряталась, а взгляд колдуньи ее убежище без промедления находил. Стыдно становилось Танюшке, что она исподтишка подглядывает, уходила она в дом и носа оттуда не показывала, пока не позовут. Но Танюшку к посетителям не звали, только пару раз, когда Агафон ее навещал. Днем ходила она по лесу с Василисой, реже с Матреной, иногда по островку бродили, иногда через озеро переправлялись и заходили далеко в чащу. Постепенно стало понятно Танюшке, чем старушки занимаются. Собирали они травы разные да коренья, сушили, на зиму заготавливали, порой варили какие-то зелья мудреные. Василиса иногда объясняла девочке, от чего та или иная трава помогает, какой недуг лечит, от каких чар защищает. Значит, не только зелья колдовские готовили старушки в своем теремке, не одним волшебством промышляли, а учились силу матушки-природы для нужд всего живого использовать. Слушала девочка Василису внимательно, старалась не пропустить ни слова да запомнить все точь-в-точь. Многие травы ей и раньше ведомы были, только всех их свойств она не знала. И еще раз убедилась, что права была Василиса: не все то, чем кажется. Невзрачная травка может жизнь спасти, а прекрасный цветок отравит быстрее болотной гадюки. Хуже было по лесу с Матреной бродить, та ничего не объясняла, мешочек холщовый в руки сунет, траву покажет, какую собирать надобно, и трещит без умолку как сорока, ругает все вокруг. Если никто ей на глаза не попадется, достается и кустам, и деревьям, и травке безответной. Зверье же лесное подальше в норы пряталось, заслышав визгливый Матренин голос. Однако постепенно Танюшка научилась и из походов с Матреной пользу извлекать, стала к ругани ее прислушиваться, особенно когда колдунья с растениями общалась. Оказалось, ругаясь, она много интересного говорит, только за визгом ее этого сразу и не разобрать.
Как-то утром встала Танюшка и ахнула: все вокруг покрылось белым, пушистым снегом, которого за ночь столько навалило, что даже дверь теремка не открывалась, пока Матрена, стоя у двери, не начала по обыкновению ругаться. И – Танюшка готова была в том поклясться – снег испуганно отполз от двери, словно нашкодивший пес. В этот день в лес они не пошли, Василиса весь день варила какое-то зелье и была не то чтобы хмурой, но сосредоточенной и неразговорчивой. Матрена же слонялась в безделье по терему и изводила Танюшку придирками. Девочка хотела было пойти на кухню, приготовить обед, но Василиса, прикрикнув сурово, чего с ней раньше не случалось, отправила туда Матрену, а Танюшке велела отдыхать до вечера.
– Можно я книжку тут посижу, почитаю? робко спросила девочка.
– А ты что же, грамоте обучена? – Василиса в первый раз за день посмотрела на Танюшку внимательно и с интересом. Девочка кивнула. – Ну, возьми почитай. – Колдунья протянула ей огромный черный том.
Боялась Танюшка, что не поймет она в умной колдовской книжке ни слова, да напрасно. Книжка оказалась сборником волшебных сказок, таких интересных, что просто не оторваться. Заглавные буквы горели червонным золотом, переплетались в них растения диковинные да звери невиданные. А еще были в книжке картинки чудесные: откроешь картинку, а она будто оживает, волны плещутся, теплый ветер паруса у кораблика надувает, птица огромная крыльями машет. Танюшка засмотрелась на это чудо и загрустила, братика вспомнила, вот бы Ефимку сюда, ему бы эти картинки показать да сказки волшебные почитать. Подняла девочка голову, а рядом Василиса стоит, улыбается ей, а глаза печальные-печальные. Погладила колдунья Танюшку по голове и за собой поманила. «Сейчас, – говорит, – пообедаем, да и будем в путь собираться. Дни уже короткие, темнеет рано, хоть туда засветло доберемся». Хотела девочка спросить, куда же это они собрались, но промолчала, уж больно у Матрены взгляд был довольный. Стало на душе у Танюшки не то чтобы тяжело, а как-то неспокойно. Вроде и бояться нечего, а страшно. Почти до зимы прожила она в теремке у двух старушек, а ей так и не объяснили, для чего она здесь, если правда то, что она – подменыш, то кто ее родители? И поняла она внезапно, что именно сегодня должно произойти какое-то важное событие, от которого многое зависит. А тут еще Василиса с Матреной разругались за обедом. Налила Василиса Танюшке чаю травяного, а Матрена и чай разлила, и чашку разбила вдребезги, вроде бы нечаянно, но не извинилась даже, а принялась орать что-то о нарушении правил, о каком-то договоре. Не сдержалась Василиса и накричала на сестрицу в ответ. Матрена затихла, но вся так и светилась злорадством.
Пошли они в глубь острова, шли, правда, не очень долго (да ведь и островок-то был не слишком большой), но и не быстро, потому что идти по снегу не так-то легко, глубокий он да рыхлый. Вышли наконец на поляну круглую, как тарелка. На поляне снег лежал удивительно ровным слоем, и было его словно бы меньше. К тому времени уже стемнело, в фиолетовом небе появились первые робкие звездочки. Втроем стояли они на поляне, девочка и две старушки, но отчего-то казалось Танюшке, что рядом есть еще кто-то, спиной чувствовала она чье-то присутствие.
– Посмотри, деточка, на поляну, – мягко сказала Василиса, но голос ее дрогнул, выдавая внутреннее волнение. – Что ты видишь под снегом?
– Хи-хи-хи, – мерзко захихикала рядом Матрена, – увидит она, как же, держи карман шире! Подколдовать-подмухлевать у тебя не получилось, так на что ты теперь, интересно мне, надеешься?
– Вон отсюда! – гаркнула тихая Василиса таким голосом, что с ближайших елей осыпался снег, а в небо взмыла стая перепуганных ворон.
Странный звук пронесся по лесу: то ли вздох, то ли сдавленный смех. Втянув голову в плечи, Матрена, подобрав юбки, шариком укатилась с поляны, укрылась в густом ельнике и только там, почувствовав себя в безопасности, начала причитать, но гораздо тише обычного.
Сколько Танюшка в снег под ногами ни вглядывалась, сколько по поляне ни бродила, не видит ничего, кроме снега; ветер из леса дунет, следы ее заметет, и снег на поляне снова ровный да гладкий.
– Под снегом ягода одна растет… непростая ягода, – тихо молвила Василиса, наблюдавшая за девочкой. – Ты найти ее должна, а иначе… иначе жертва твоя напрасна.
– Как же я найду ее? – крикнула девочка в отчаянии. – Под снегом ничего не видно.
– Слушай себя. Никого нет вокруг. И меня рядом нет. Только ты и ягода. Это твоя ягода. Она выросла специально для тебя. У вас с ней много общего. Позови ее мысленно, и она откликнется.
Перестала Танюшка метаться по поляне, постояла молча, закрыв глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом открыла глаза, и взгляд ее стал неторопливо, сантиметр за сантиметром обшаривать поляну. И случилось чудо: ожила поляна, стали сквозь толщу снега просвечивать слабые разноцветные огоньки: розовые, голубые, желтые, зеленые. Заметались под снегом какие-то юркие тени. «Знать бы еще, какого цвета эта ягода», – с грустью подумала девочка и вдруг заметила на самом краю поляны небольшое темное пятнышко. В отличие от ровно светящихся огоньков оно было живое, словно дышало, как свернувшийся клубком маленький зверек. Не понимая, что делает, двинулась Танюша к этому пятнышку и, как в детской игре «холодно – горячо», почувствовала исходящее от него тепло. Вокруг внезапно стало очень тихо, или она просто перестала воспринимать окружающий мир? Опустившись на колени, девочка начала разгребать руками снег, варежек у нее не было, и пальцы моментально застыли. Но она не обращала на это внимания, стремясь лишь к одному: быстрее добраться до заветной цели. Вот наконец увидела она зеленые глянцевые листочки, а среди них маленькую красную ягодку. Потянулась к ней девочка, а та вдруг сама к ней в руку и прыгнула. Глянула Танюша, а на ладони ее словно огонек разгорается, все ярче и ярче, и вот уже вся поляна залита розовым сиянием, из леса выбегают какие-то фигуры, и счастливым молодым смехом заливается Василиса, и вокруг слышатся громкие крики…
Открыла Танюшка глаза, оглядывается, понять ничего не может. Лежит она в своей комнатушке в теремке у старушек, рядом никого нет, только по стене веселые солнечные лучики прыгают. Неужели, думает, ей все это приснилось? Фиолетовое небо с бледными звездами над ночным лесом, ровная, покрытая снегом поляна, страх не найти ягоду, да и сама ягода? Приснилось?! Слезы обиды уже подступили к ее глазам, но тут сжала она кулачок и едва не вскрикнула от резкой боли. Смотрит, а на ладони ее ровное круглое пятнышко, будто след от ожога.
– Проснулась? – с улыбкой заглянула к ней Василиса. – Вот и ладненько. Я будить уж тебя не стала, сегодня отсыпайся, отдыхай, а с завтрашнего дня начнется для тебя работа, учить тебя буду.

* * *

Не обманула Василиса. Трудной работой ученье оказалось. Хоть колдунья ее за ягоду найденную и похвалила, но то было только началом. Как сказала чародейка, так и вышло. Танюша бродила за Василисой как тень, не разлучаясь с ней ни на минуту. А вот Матрена после той ночи на поляне куда-то вдруг исчезла. Тихо стало в окрестном лесу без ее визгливой ругани. «У нее свои дела есть», – уклончиво ответила Василиса на расспросы девочки и ничего не добавила. Незаметно пролетела зима, за ней весна, а потом и лето, вот и осень пожаловала. Скоро год, как Танюша в лесу живет, прежняя жизнь ей все реже вспоминается. Лес она всегда любила, и стал он ей настоящим домом, хоть и редко теперь выпадала свободная минутка, но когда такое случалось, не было большего удовольствия, чем с отцом по окрестностям побродить. Или охотник Агафон ей вовсе не отец? Так она об этом ничего и не узнала, но почему-то думала, что не так уж это и важно. Вырастил ее Агафон, благодаря ему она лес узнала и полюбила с самого детства. Вспоминала Танюшка иногда и Анфису, но все больше по братику Фимке тосковала.
Засыпав лес золотом опадающих листьев неторопливо уходил октябрь. И в самом его конце, когда ночь уже серебрила инеем мокрую траву и природа съежилась в ожидании наступающих холодов, услышала Танюша поздно вечером отчаянный крик о помощи. Почти год она о гостях ночных ничего не знала, раньше ведь ей о них Матренины вопли сообщали. Выбежала девочка из дома и видит: стоит Василиса, как обычно, у самой кромки воды, смотрит на противоположный берег, словно беседует с кем-то, а по глади озерной уже лодка к островку движется; значит, дело серьезное. Оглянулась Василиса, заметила Танюшку, но не удивилась, а кивнула довольно.
– Ступай, воды нагрей, – приказала чародейка, глядя на приближающуюся лодку, – достань настойки травяные, те, что в сундучке моем, и книгу не забудь.
Метнулась девочка приказание выполнять, едва успела все сделать, как распахнулась дверь и вошел мужик здоровый, бородой до самых глаз заросший, чем-то он ей колдуна Данилу напомнил. На руках мужик бережно нес грязно-серый комок шерсти. Присмотрелась Танюша и поняла, что это волчонок молодой, а грязь и не грязь вовсе, а кровь запекшаяся. Вихрем влетела вслед за мужиком Василиса, волчонка у него из рук взяла, на лавку бережно уложила, застонал звереныш жалобно, чародейка к нему наклонилась, руки ему на голову положила и что-то шептать начала быстро-быстро. Потом жестом подозвала Танюшку и, не убирая рук от волчонка, стала ей говорить, что делать нужно. Девочка металась по комнате, подавая чародейке необходимые снадобья, пот заливал ей глаза, а смахнуть его некогда, да и руки заняты. Василиса выглядела не лучше. Примерно через полчаса зверек задышал ровнее, а страшные раны на боку и правой лапе стали понемногу затягиваться.
– Не углядел, – виновато пробасил стоявший все это время в дверях мужик, впервые подав голос, – попал малыш в капкан. Понаставили, сволочи. Из капкана-то он выбрался, только лапу поранил, на взрослого зверя капкан поставлен, а он мал еще. Да метнулся со страху и угодил в яму с кольями, в лесу одни ловушки, порезвиться ребенку негде, думал, до опушки далеко, ан нет, уж и в глубь лесную забрались, убивцы окаянные, нешто с лесом можно так, ведь здесь каждая травинка живая…
Танюшка слушала мужика, открыв рот, и не обратила внимания, что происходит с Василисой, а когда заметила, ахнула. Старушка распрямилась, стала как будто выше ростом, лицо ее побелело, как снег на той памятной поляне, а глаза горели желтым огнем, словно у дикой кошки. Вдруг послышался раскат грома, изумленная девочка выглянула на улицу и увидела, что на озере разыгралась страшная буря, волны вздымались так высоко, что за ними не было видно леса, и, того и гляди, грозились обрушиться на теремок. Не думая, что делает, бросилась девочка к Василисе и обхватила ее обеими руками с криком: «Мы все погибнем!» Неведомая страшная сила отшвырнула ее прочь от Василисы и ударила бы со всей мочи о стену, если бы тот самый мужик не изловчился поймать ее, бросившись в последний момент между девочкой и стеной и приняв на себя основной удар. От страшного шума Василиса очнулась, повела вокруг себя непонимающим взглядом и с досадой покачала головой, пробормотав себе под нос: «Ну, надо же, опять…» – и, все еще качая головой, вышла на улицу. Девочка поднялась с пола, вслед за ней, кряхтя, с трудом встал и мужик.
– А ты отчаянная, – пробасил он, скрывая в бороде усмешку, – хорошей сменой Василисе будешь. – Тут он тоже покачал головой и пробормотал: – Ну, надо же, не испугалась, а я вот, дурак старый, побоялся, – и, видя Танюшкин растерянный взгляд, добавил: – Сила-то у Василисы великая, тебя ж убить могло, а раз не убило, значит, часть силы своей она сумела как-то и тебе передать.
Выбежала девочка снова на улицу, смотрит: волн нет и в помине, небо чистое, звездное, гладь озера зеркальная, и звезды в ней отражаются. А Василиса стоит к озеру спиной и смотрит куда-то вверх. А с вершины высокой ели под ее взглядом медленно сползает лодка, волнами громадными туда заброшенная. Лодка, как ни странно, целой оказалась. Обняла Василиса Танюшку, молча по голове погладила и в терем повела.
Смотрит Танюшка, а на лавке, где волчонок раненый лежал, спит мальчик маленький, кулачок под голову подсунув, сладко так спит, причмокивает во сне, напомнил он ей братика Фимку. Смотрит на него девочка во все глаза, ничего понять не может.
Уже позже, когда гости поздние отправились восвояси, сели Василиса с Танюшкой у теплой печки и проговорили всю ночь. Вот тогда и открылась девочке правда.
Когда Танюшка еще совсем несмышленой была, а братец вот-вот должен был родиться, пошла как-то раз Анфиса в лес по ягоды и дочку с собой взяла. Сбились они с тропинки, куда идти, не знают. Анфиса-то никогда особо по лесу бродить не любила, далеко от опушки сроду не заходила, а тут как-то случилось, то ли леший пошутить решил, то ли сама нечаянно заблудилась. Вдруг из кустов выскочил лисенок маленький да прямо Анфисе под ноги. Танюшка эту историю хорошо помнила, только вот не знала, к сожалению, какие печальные были у нее последствия. Лисенок был рыженький, пушистый и до того хорошенький, что рука у девочки сама потянулась его погладить. И лисенок к ней бросился, видно, поиграть хотел. Испугалась Анфиса, завопила на весь лес, хотя, ну что может сделать человеку зверек крошечный? Стала глупая баба палкой его отталкивать, и Танюшке подзатыльник перепал, чтобы руки не совала, куда не следует. А лисенок решил, что с ним так играют, и ну на Анфису наскакивать. Та разозлилась, ударом отшвырнула зверька так, что он о ствол дерева шмякнулся и заскулил жалобно. А Анфиса палку над ним занесла и прибила бы непременно, если бы не дочка, повисшая у нее на руке да на весь лес заревевшая. Какой смысл был Анфисе убивать малыша? Взрослых лис охотники из-за меха красивого стреляют, а тут? От испуга или от злости? В тот же момент потемнело небо, и в лесу стало темно, словно ночью.
Сильный ветер вдруг поднялся, стал расшвыривать сухие ветки и гнуть к земле верхушки деревьев. Ударил гром, засверкали молнии. Танюшка помнила, какой ужас охватил ее тогда, мать тащила ее за руку, они бежали, не ведая куда, не видя ни зги. Потом страшный вихрь подхватил их, и очнулась девочка только на опушке, рядом с ней без сознания лежала Анфиса, но как они там оказались, никто не знал.
– Вот ты сегодня видела, как волчонок мальчиком обернулся, – тихим голосом говорила Василиса, – так все жители лесные умеют, когда нужно, каким-то зверем али птицей обернуться. И ты скоро сможешь. Некоторые могут превратиться, в кого захотят, иные – только в кого-то определенного, но у каждого из нас есть зверь, рыба или птица, которая нам всего ближе. В такого зверя мы умеем превращаться, как только на свет появляемся. Так вот лисенок тот был сыночком моим. Ты не смотри так удивленно, я ведь тебе уже говорила, здесь многое не то, чем кажется. Услышала я шум да крики, выбежала, увидела ребенка своего с разбитой головой и… Гость наш давешний правду сказал: слишком далеко в лес людишки пакостные забираются, не место им здесь. Много мы от них натерпелись. Они-то считают, что это мы им вредим, а того, что с природой делают, не видят. Таких охотников, как Агафон, отец твой, нынче мало осталось. Он-то с природой в полном согласии всегда жил, а вот остальные… В общем, разозлилась я сильно. А когда я злюсь, сама видела, что бывает. Вы с Анфисой чудом в живых остались, владыка лесной вас самолично из леса вывел. Прав он, конечно, нельзя мне гневу волю давать. Вредителей бессовестных, конечно, наказывать нужно, но не сгоряча, а так, чтобы поняли они, за что в немилость попали. Велика сила моя, а кому много дано, с того много и спрашивают. Нарушила я равновесие хрупкое между лесом и миром людей, в результате оба мира погибнуть могли, если бы владыка не вмешался. Лес наш Заповедный как раз посередине между миром людей и миром теней. С обоими мирами общается, но, как перегородка, не дает им смешаться. Я же едва эту перегородку не сломала, за что теперь и несу наказание заслуженное. Я ведь не только бурю вызвала, едва вас в лесу не погубив, я же еще и проклятие страшное на мать твою наложила. Ребенок ее, еще не рожденный, погиб, и детей ей больше иметь не суждено, и должна она потерять всех близких, доживая свой век в одиночестве, покинутая всеми. А умереть раньше времени ей не суждено, век у нее долгим будет.
Вздохнула Василиса, помолчала немного, собираясь с силами, и, наконец, продолжила.
– А наказание мое в том, что должна я была ребенка своего Анфисе на воспитание отдать на семь лет. Так что «подменыш», как у вас, у людей говорят, не ты вовсе, а братец твой. Мой сынок Ефимушка. Через год тот срок истекает, но есть еще одно условие. Перед тобой я особо виновата, ты и тогда в лесу сына моего от смерти спасла, и за те пять лет, что он братиком твоим был, еще два раза спасала, помнишь? Однажды он в колодец загляделся да и свалился, ты никого на помощь звать не стала, сама справилась. И когда от свечки упавшей рубашонка на мальчишке загорелась, ты огонь быстро потушила. Правда, сгореть Ефимушка не мог, огонь его не берет, да и в колодце утонуть ему не грозило, отец-то его царь морской, под водой Ефимка у себя дома. Но ты-то ведь этого знать не могла, жизнью своей рисковала, чтобы братика спасти. Так вот, если бы ты с Анфисой осталась, на тебя бы тоже проклятие пало. Уж очень зла я тогда была, забыла, что за каждое слово, в сердцах сказанное, ответ держать нужно.
Чтобы справедливость сохранить и не нарушать равновесия, и без того неустойчивого, должна я тебя от проклятия избавить. Заклятие мое слишком сильным было, не отменить его. Потому и осталась мне единственная возможность: силы колдовские в тебе пробудить. В каждом человеке они есть, в одних больше, в других совсем капелька, но только дремлют, потому что неразумны люди, а от неразумия часто злы и коварны бывают, им большую силу давать нельзя. История много примеров знает, когда сила великая и власть даже хороших людей разума лишала. Начинали они губить все живое и в конце концов сами погибали, контроль над способностями своими потеряв. Я все это тебе для того рассказываю, чтобы ты решение приняла. Сила в тебе есть. Что сегодня зов о помощи услышала, верное тому свидетельство. Пока ты еще остановиться можешь, назад вернуться, знания твои только врачевания касаются, но если останешься, год еще учиться будешь, дорога к людям тебе заказана. Так что думай!
– Хватит ли сил у меня науку твою постичь? – засомневалась Танюша.
– Сестрица моя, Матрена, хоть и ехидничала, а сама-то ягодку чародейскую на поляне заветной только на третий год нашла, а ты с первого раза, – усмехнулась Василиса.
До самого рассвета проговорили они, а к утру твердо сказала Таня, что останется она в лесу, негоже от таланта своего отказываться. Да и задумка тайная у нее появилась. Мужик-то ляпнул нечаянно, что Василиса смену себе готовит. Так, если девочка выучится, может, сумеет она снять с Анфисы проклятие страшное? И жителей деревенских спасет. И жуткие морозы, и нашествие волков, и голод тогда приключаются, когда среди людей кто-то проклятый живет, иногда и сам о том не знает, и другие не догадываются.

* * *

Почти три года минуло, как пропал в лесу муж, ровно два года, как ушла в лес дочь Танюшка. Сынок Ефимка – вот все, что осталось у Анфисы. Жизнь ей тяжким сном кажется: и страшно во сне, и проснуться не можешь. Даже не помнит, как дочку в лес проводила, вроде бы спала, а вроде и нет. Но вдруг как-то темным осенним вечером подошел Ефимка к матери, запахивая кафтанчик старенький, от Агафона оставшийся. Велик был пареньку кафтан, да что делать, другого-то нет. Смотрит Анфиса на серьезное детское личико, понять ничего не может. А сын ей до земли поклонился да и говорит:
– Пора мне домой возвращаться. Спасибо тебе, Анфиса, что все эти семь лет мне матерью была, прости, если что не так, зла на меня не держи. Счастья тебе. Прощай.

Сказал так, выскочил из избы и по тропинке к лесу побежал. С Анфисы оцепенение сонное вмиг слетело, кинулась она вслед, в чем была, даже платок не набросила, бежит, зовет на ходу Ефимушку, но словно не слышит ее мальчик, смеется счастливым смехом, заливается, смех у него звонкий, будто колокольчики серебряные звенят, переливаются. Бежит Анфиса из последних сил, задыхается, вот впереди уже и опушка лесная показалась. Стоят на опушке две женщины в дорогих одеждах, одна высокая, вторая пониже. Та, что повыше, Ефимке навстречу руки распахнула, словно обнять его хочет. Анфиса с Ефимки глаз не сводит и не видит, как вылетел из леса темный вихрь да в ее сторону двинулся.
Вдруг, откуда ни возьмись, появилась перед Анфисой белая сова, мечется перед лицом, крыльями по голове бьет, с тропинки сталкивает, точно прочь гонит. Отмахивается от совы Анфиса, да упорно вперед идет, вот уже и ветер страшный поднялся, свищет, деревья гнет. Поняла тут сова, что не прогнать ей Анфису назад, развернулась, крылья расправила и застыла в воздухе, собой Анфису от вихря надвигающегося прикрыв. Тут и Анфиса опасность увидала, застыла столбом посреди тропинки, ни рукой, ни ногой двинуть не может, только одна мысль жилкой в виске бьется: выходит, сова не помешать ей, а спасти ее хотела? Почему?
Смотрит Анфиса, как закрутил белую сову страшный вихрь, сложились крылья совиные, полетели по ветру белые перья, одно перышко ветер прямо Анфисе в руку швырнул. «Вот ведь, противная девчонка!» – сказал кто-то в сердцах. Слова совсем рядом прозвучали, но сколько Анфиса головой ни вертела, никого не заметила. Да и как заметишь, когда ветер завывает голодным волком, листья осенние шуршат, кружась в бешеной пляске, а тьма вокруг все сгущается. Вдруг видит Анфиса, еще одна сова в вихрь с разгону влетела, молоденькая совсем, не сова, а совенок пестренький. Раздался страшный крик, и третья сова перед глазами испуганной женщины мелькнула, громадная с горящими желтыми глазами, из которых струился мощный поток света, словно два огромных фонаря кто-то неведомый внезапно зажег в черном осеннем небе. Не успела Анфиса обрадоваться свету, как померк он перед ее глазами.

* * *

Ярко светило солнышко, пригревая даже в морозный осенний денек. Воздух был прозрачным, будто хрустальным. Небо не по-осеннему голубело, и на нем ни облачка. Далекий лес чернел голыми ветвями деревьев и зеленел громадными развесистыми лапами елей на фоне золотого ковра опавших листьев. А по золотому ковру к лесу медленно шла богато одетая женщина, обняв за плечи девочку постарше и маленького мальчика. Дети тоже были в дорогой одежде, и даже со спины все трое казались такими счастливыми, что у Анфисы защемило сердце. Впервые она подумала, что с ней никто не был так безмятежно счастлив. Обернулись путники, и в детях Анфиса узнала Танюшу и Ефимку. А женщина, обнимавшая их за плечи, молодая и удивительно прекрасная, была Анфисе незнакома. Все трое улыбнулись ей и помахали на прощание. Хотела было она вскочить, кинуться за ними, расспросить их обо всем, но ей почему-то никак не удавалось двинуться с места и произнести хотя бы слово. Медленно все трое дошли до леса и пропали среди деревьев.
Анфиса открыла глаза. Все было как во сне. И день морозный, и солнце яркое уже высоко поднялось. Лежала она на куче опавших листьев под большим дубом, что стоял поодаль от леса, словно одинокий путник, залюбовавшийся открывшимся видом. Под головой у Анфисы был платок теплый, пуховый, а сама она была заботливо укрыта меховым полушубком. Только дорога до самого леса была пуста, ни женщины незнакомой, ни детей ее не было видно. И вокруг было как-то непривычно тихо. Сон это был или явь? И сейчас спит она или уже проснулась? Вдруг рядом раздалось громкое фырканье, повернула Анфиса голову и увидела ежика, деловито копошащегося в осенней листве. Хотела она руку протянуть, чтобы убедиться, что ежик ей тоже не приснился, глядь, а в кулаке у нее что-то зажато крепко-крепко. Вспомнила тут Анфиса ночь черную, вихрь страшный, белую сову, что собой ее заслонила, вспомнила, как перышко совиное в кулаке зажала. Разжала руку, а на ладони ее вместо белого совиного перышка лежит обрывок синей ленточки, которую она сама когда-то в косу Танюшке вплела.

* * *

Рассказывают старики, что после тех событий ушла Анфиса жить в лес, а когда к людям вернулась, то стала первой в округе знахаркой, травами людей лечила и многим жизнь спасла. И не только людей лечила, но и домашних животных. Зверье лесное, в помощи нуждающееся, к ней дорогу знало. И всегда говорила, чтобы не причиняли люди вреда тварям бессловесным и безобидным, потому что зло к ним же обратно и воротится. Жители окрестные Анфису очень уважали. Дожила она до глубокой старости, вот только семьи у нее больше так и не было, но сама она так не считала. Вот что мне дед рассказывал, а он историю эту от своего деда слышал.

ТАЙНА БАБКИНОГО СУНДУКА

Говорят, рождались встарь в Далечье люди силы богатырской, но отнюдь не каждый из них дружину княжескую пополнить спешил да о подвигах ратных грезил. Говорят, водились по деревням и те, кто настоящие чудеса творить мог, да только жили они тихо, от глаз любопытных чары свои прятали и не желали ближних воле своей подчинить иль запужать кого до смерти. Кому многое дано, с того много и спрашивается; а тот, кто приобщен к таинству природы, не торопится на пустяки размениваться и могущественные стихии тревожить, чтоб живот свой досыта набить. У людей одаренных иные помыслы, народу простому чуждые. Судить их по привычным законам, что воду в сите носить: мороки много, а толку никакого!

В тот год зима в Далечье выдалась суровой. Теплых деньков было мало, мороз с ветрами лютовал, а солнце лишь изредка появлялось на небосклоне, да и то как-то робко, застенчиво, будто в гости без приглашения пришло… Замерла жизнь в деревнях и городах далеченских; народ по домам сидел и без надобности особой во двор носа не высовывал. Пока солнечные лучи сквозь серые тучи к земле пробивались, еще можно было повстречать на улочках кутающихся в шубы меховые да тулупы смельчаков, а уж как темнело, пустело все кругом, даже псы бездомные и те в щели да норы забивались. Невзлюбил народ честной в тот год зиму, а лихой люд и того больше – возненавидел. Кого грабить, когда вельможи по усадьбам сидят? Кому убыток чинить, когда купцы не только по дорогам не ездят, но и половину лавок по городам позакрывали? Как ворам сундуки да шкафы чужие проветривать, когда заперлись хозяева по домам: сами в гости не ходят и к себе никого не пускают?
Прошедший день был самым холодным за всю ненастную зиму, как будто ненавистник всего живого, и в том числе рода человеческого, Злыдень Мороз специально копил леденящую силу, чтобы разом извергнуть ее на земли далеченские и в считанные часы превратить в окоченелые трупы всех и вся: и старых, и малых, и людей, и животных. Не иначе супостат с врагами княжескими в сговор вступил.
Много зверья дикого померзло в тот день по лесам. Не спаслась от лютых морозов и домашняя скотина, а вот люди оказались живучей! Убереглись от ненастья природного даже бродяги безродные да голь городская. Благо, что господа благородные, то ли любовью к народу простому внезапно прихворнувши, то ли безумств обездоленных убоявшись, приказы челяди отдали: из сараев да амбаров люд приблудный не гнать; костры на окраинах городских разводить; одежды ношеные нищим выдавать да похлебкой горячей горемык бездомных потчевать; никому в дармовом угощении не отказывать.
Велика была барская милость, а главное, своевременна; уберегли господа сердобольные многих от суровой погибели. Вот и Чику, воришке невзрачному восемнадцати с половиной лет, от нежданных барских щедрот кое-что да перепало. Тесноват был новый тулупчик да рван во многих местах, но все же тело продрогшее грел, не то что тот старый плащик, который лиходей до этого дня на голое тело надевал. Изъедена была молью меховая шапка, но не только макушку давненько нечесаную, но и уши обледеневшие согрела. Отрывались заплатки на валенках, поскольку нитки еще в прошлом году перетерлись да сгнили, но лучше уж в такой неказистой обувке ходить, чем щеголять в поношенных сапожках с едва державшимися на носках да пятках подошвами. Повезло Чику: благодаря ловкости и проворству много теплых вещиц на раздаче ему перепало, да вот только штанов достойных паренек так и не добыл. Сплоховал малый, чуток замешкался, и бугай бородатый прямо из рук продрогших добычу желанную вырвал. А штаны были знатные – настоящие панталоны барские, лисьим мехом отороченные.
Опечалился Чик. Не согреться телу прозябшему, коли то, что пониже живота да спины, на ветру стынет. Но только пришлось пареньку злость умерить и довольствоваться теми обносками, что ему перепали. Силен был с виду обидчик, а взгляд его тяжел и грозен. Такой битюг в сердцах коль вдарит, так быстрее к праотцам отправишься, чем по воле Злодея Мороза.

Не водится Худа без Добра, гуляют заклятые враги под ручку! Стужа грянула, а воришка не оплошал и одежкой теплой разжился; здоровяк панталон барских лишил, зато вторая миска похлебки горячей, наваристой досталась; тело от колен до пупка хоть и промерзло, да только не до конца, поскольку корчмарь, который ранее его взашей гонял, теперь к самому огоньку погреться пустил. Не велено им, корчмарям бессердечным, было в тот день безденежных посетителей в заведения питейные да обеденные не пущать.
Пережил Чик трудный день, отошел от стужи, отогрелся и, как водится, у очага жаркого прикорнул. Что снилось воришке, неведомо, то ли всплывали в головушке, жаром очага одурманенной, картинки из прошлой жизни босяцкой, то ли будущее благоденствие грезилось. Не дано человеку дремы понять, и не предсказать, что в следующий раз привидится. Ухитрялись лишь людишки некоторые сны толковать, да и то больше бреха пустого в их словах было, нежели правды.
Спал парень крепко, голову на стол дубовый положив да плечом к стене возле камина, жаром пышущей, прислонившись; спал, на гомон вокруг внимания не обращая, и даже не заметил, как к нему за стол мужик дородный подсел.
Таких посетителей корчмарь бывалый далеко не каждый день у себя в заведении видывал, а лишь по празднествам большим да в дни осеннего базара, когда, поди, вся округа на телегах скрипучих в город съезжалась, чтоб урожай, трудами нелегкими собранный, подороже без перекупщиков продать. Не жителем городским был мужик, а крестьянином; хоть и зажиточным, но не из тех, кто ради бахвальства пустого достаток свой одежкой крикливой да ухоженностью бороды показывает. Ничего в мужике том броского не было, одним словом, лапотник как лапотник. Волчья шапка, совсем еще новенькая, ладно сидела на голове округлой, розовощекой и от стылого ветра лишь бороду, нос да узенькие глазки не прикрывала. Не посчитал деревенщина кабак местом достойным, чтобы голову оголять, впрочем, никто от него манер и не требовал, поскольку господа важные в заведение это отродясь не жаловали, а корчмарю и его дюжим подручным уважение показное было без надобности. Главное – чтобы едоки и питейщики деньжата исправно платили, шибко не бузили и ложки с собой по забывчивости иль с умыслом не утаскивали.
Внешне посетитель, о ту пору нежданный, был ничем не приметен: рожа как рожа, разве что чересчур красна, да по округлости аж на купеческую тянула. Тулупчик новенький, о прошлом годе, не ранее, пошит; рукавицы теплые за поясок добротный, кожаный, а не тряпичный и не веревочный, заткнуты; сапожки новехонькие заместо валенок, да такие с виду ладные, что и охраннички барские обуть не погнушались бы.
Уселся гость крестьянский не по чину важно на лавку, локти тяжелые на стол положил да на паренька, напротив спящего, и уставился. Долго сидел, глаз хитрых в сторону не отводя, не съев ничего, глотка не выпив и даже головою под шапкой волчьей ни разу не качнув. Было б в тот вечер чуть меньше в кабаке народу, да если бы не господский указ голытьбу безмонетную греться пускать, прогнал бы лапотника корчмарь. Не дело в заведении так вот просто сиживать в убыток хозяину, место седалищем своим занимая. Но, к счастью крестьянина, неписаного закона не ведавшего, было в кабаке людно и шумно. Народец городской отогрелся, развеселился и, распрощавшись с заначками, так бойко выпивку заказывал, что не хватало у служек рук выпивку разносить, а сам хозяин едва поспевал редкие серебряные кругляши из кучи медяков тертых да гнутых вытаскивать и по мешочкам отдельным раскладывать.
Не приметил никто, как долго крестьянин за столом просидел, глазенками маленькими, узко прищуренными, на нечесаную башку спящего пялясь. Никто не задался вопросом, хочет ли мужик таким странным способом соседа своего разбудить или что недоброе замыслил, но только злодейство совершить никак не решается. Людям и в жизни обыденной до других дела нет, а в кабаке и подавно!
Полчаса, а может, и долее просидел неподвижно гость деревенский, а затем не выдержал, надоело ему ожидать пробуждения парня. Со всей силы кулачищем своим немаленьким по дубовой доске хлопнул. Мигом встрепенулся Чик, еще глаз заспанных не продрав, подскочил, резко отпрянул назад, да по привычке съежившись, головою растрепанной из стороны в сторону закрутил. Видно, на слух пытался понять, откуда угроза исходит. Однако тщетно: слишком уж шумно было вокруг. Лишь мужика чуток рассмешил. Если бы проказник сам голос не подал, долго засоня беспечный башкой немытой вертел.
– Ты Чик? – произнес мужик, как будто сплюнул.
Опухшие веки воришки задергались, а голова повернулась на звук. Какое-то время крестьянину пришлось ждать, прежде чем в узких дрожащих щелочках появились мутные, красные глазки.
– Чо? – слетело вместо ответа со слипшихся губ парня.
– Чо… чо! Тя Чиком кличут?! – повторил свой вопрос мужик сердито, но без крика и грозного взгляда.
«Обкраденный, что ли?! Меня сыскал и расправу учинить хочет! – быстро завертелись мысли в мгновенно прояснившейся голове вора. – Не-е-е, не то! Коли узнал меня случаем, деревенщина, так время на расспросы пустые не тратил бы! К чему ему мое имя?! Да и будить было незачем! Дал для верности сонному по башке, по карманам пошарил… мороки-то! К тому ж на базаре да по постоялым дворам я уж давненько не промышляю… Мне туда путь заказан! Зол на меня Хромой, ой как зол! Коль кто из его прихвостней меня там увидит, не миновать беды, тут же пальцы переломают… Что тогда лапотнику от меня надобно?! Ишь, как таращится, того и гляди, глазенки лопнут!»
– Чо спросонья оглох иль дурным уродился?! – устал ждать ответа мужик. – А коли мне, деревенщине-тугодуму, так намекаешь, что для разговора ладного горло те промочить не грех, то не надейся! Я всяку шваль под заборную по кабакам не пою!
– Сам ты шваль, дядя! – огрызнулся воришка, и хоть понимал, что в кулачном бою супротив наглого мужика шансы его ничтожны, все же сжал кулаки. – Имя мое узнал, так возрадуйся и топай отсюда, а то своих щас кликну, мигом…
– Кличь, паря, кличь! – рассмеялся мужик. – Да только где ж они, твои-то? Последнего дружка твоего, насколько мне ведомо, в городе уже давненько не видывали. Да и отколь ему здеся взятья?! Охраннички на каменоломне, поди, зоркие, псы злющие, а колодки тяжелые. Не сбежать ему оттуда, так и сдохнет с киркою в руке, если ужо не преставился… Да-а-а, – протянул мужик, оглаживая торчащую из-под тулупа бороду толстыми пальцами, – не сладко Нафаньке твому щас приходится… не пряно! А иных дружков у тя, горемычины, ни в городе, ни за его воротами нет и отродясь не водилось. Один ты, одинок, как ствол плюгавицы о чистом поле. Так что слухай, заморыш, башкою кивай, да не ерепенься попусту!
– А коль ты обо мне все знаешь, чего впустую имя спрашиваешь? – просопел парень, пораженный осведомленностью мужика да и тем, какой такой пустобрех языкастый сподобился так много о нем выболтать.
– Коль интересуюсь, значит, надобно. Не в этом суть!
– В чем же, позволь узнать? – настала очередь паренька усмехнуться.
– А в том, что убогий вроде тебя мне для дела надобен…
– Какого еще дела? Я коров доить не горазд, да и навоз из-под хвостов лошадиных выуживать не охотник. Не там ты, дядя, подручных себе искать взялся!
– Лыбься, заморыш, лыбься, – проворчал мужик, чьи щеки из красных стали пунцовыми, а толстые пальцы сами собой сжались в кулаки. – Если б не нужда в твоем мерзком промысле, я б те весь улыбальник попортил!
– А-а-а, – пуще прежнего развеселился Чик, – вот в чем разгадка! Что, дядя, решил соседушку какого обокрасть или убранство барской усадьбы покоя тебе не дает? Ну, сознавайся, кого обнести удумал?!
Рассвирепел мужик, но только взял себя в руки и наглость воровскую стерпел. Видать, не обойтись ему было без трудов парнишкиных.
– Красть ничего не требуется, да и риска в деле никакого, – произнес заказчик спокойно, как будто вор его ничем не обидел. – Сундучок один открыть нужно, он мне от бабки родной по наследству достался, а ключик запропастился куда-то…
– Эка задача, – хлопнул по голове ладонью Чик. – И ради такого ты в город приперся? Неужто сам догадаться не мог, как топор под крышку подсунуть да куда надавить?!
– Сундук тот старый, ценный и портить его ломкой никак нельзя! – не обращая внимания на снисходительный тон и презрительный взгляд собеседника, продолжил мужик. – Надобно сундучок аккуратненько вскрыть, ни стенок, ни самого замочка не повреждая. Я уж и сам пытался гвоздиком поковырять, да что-то никак… сведущий во взломе человек нужен!
– Вот как… ну так и иди к Хромому или к тому, кто тебя ко мне прислал! Неохота мне ради работенки плевой в глушь деревенскую по морозу тащиться. Доходу никакого, только одна морока да время упущенное!
– Ты сундучок мне вскрой, а я уж не обижу! – между пальцами мужика внезапно появился золотой, появился, поманил парня блеском и тут же снова пропал. – День туда, день обратно, четверть часа работы, и золотой твой! – глядя парню в глаза, прошептал мужик. – Я ж хоть и лапотник, но не дурак. Я ж понимаю, что и за неудобство платить надобно… Ты не ерепенься, соглашайся, в городе об эту пору работы доходной не сыскать, а мне с вашей воровской братией якшаться долго невтерпеж, да и к тому ж тебя, как лучшего по замкам посоветовали, а повредить сундучок даже в малости я ой как не хочу!
– Ладно уж, – немного подумав, кивнул Чик, – прогуляюсь до твоей деревушки, если, конечно, сани у тебя есть… Неохота валенки пехом стаптывать…
– Есть, милок, есть, у меня много чаго найдется… – ухмыльнулся мужик, и что-то очень недоброе было в той ухмылке.

* * *

Мужик не соврал, сани у него взаправду имелись, да при такой кобыленке шустрой, что не успел Чик и глазом моргнуть, как они уже за воротами городскими оказались. Не терпелось деревенщине домой возвратиться. Ждали его там, видать, дела важные, а может, города он не выносил. Но только выехали путники тут же, в ночь, светлой дороги не дожидаясь.
Тепло и уютно было парню на мохнатой овчине да под двумя сверху наброшенными тулупами. Хоть тучный мужик добрую часть саней занимал и паренька к самому борту прижал, но все же приятно было воришке, куда лучше, чем в смраде винных паров кабака сидеть иль где-нибудь под забором мерзнуть. Злыдень Мороз пощипывал лишь лицо, подустал старикашка за день, и сквозь мех к плоти живой пробраться уж не мог. На ясном черном с отливом синевы небе блестели мелкие точечки звезд, и одиноко висела луна, ярко освещавшая пустынный ночной тракт. Красиво было вокруг, мерно скрипели полозья, а поскольку возница разговорами парня развлекать не собирался, самое время настало тому сладко уснуть.
С пару раз закрывал глаза Чик, многократно позевывал, но вредный сон все не жаловал. Тлел в сердце парня уголек тревоги и постепенно в жаркий костер разгорался. Чуял воришка подвох, но не мог понять, в чем он, да и посещение деревни не таким уж безоблачным виделось. Не любил Чик крестьян и все, что с ними связано, ненавидел даже запахи сельские, поскольку детство среди полей да лесов провел, и воспоминания те были далеко не из приятных.

Раннего детства своего парень не помнил, а родителей с прочей родней никогда и не видывал. Был он беспризорным сиротой и, как водится, на базаре городском и в его окрестностях мелочами всякими промышлял: собирал объедки, в хламе одежку подыскивал, а уж коли повезет, то и кошель тощий незаметно у ротозея какого стащит. Люто карали в городе за воровство – ни старых татей, ни малых совсем не щадили. Но голод, как известно, – не тетка, когда в брюхе урчит и кишки в узелок завязываются, на любой риск пойдешь, лишь бы боль унять.
Парню долго везло, года два, а то и три он не попадался, поскольку были пальчики его тоненькими и чуткими. А коли подводили ручки проворные, то шустрые ножки быстро давали стрекача, и не угнаться за мальцом было ни обворованному ротозею, ни стражникам. Гладко дело воровское поначалу шло, да вот только однажды сплоховал парень, не в тот карман на базаре залез. Стиснули его пальцы не рука живая, а стальные клещи. Костяшки захрустели, и боль была страшной. Оказался очередной ротозей деревенским кузнецом, обладали его руки могучие и завидным проворством, и нечеловеческой силой.
Изловил воришку кузнец, но стражникам подоспевшим не отдал. По законам тогдашним становился любой, вора поймавший, хозяином жизни преступника, а лиходей превращался в раба. Вот и взял кузнец паренька в услужение да в деревню свою повез. Десять долгих лет, аж до пятнадцати годков работал воришка денно и нощно не покладая рук: пас животину всякую, на огороде сорняки выпалывал, за дровами в лес хаживал, в дому прибирался и прочую работу грязную делал, что кузнец строгий и его жена сварливая сыновьям своим не поручали. Но не только труд каждодневный огорчал Чика. Сыновья кузнеца его ради забавы били, да и детишки соседские глумились не отставали; взрослые щедро презрительными взорами, а порой и плевками одаривали. Одним словом, рос паренек изгоем, хоть и среди людей, и только в пятнадцать лет улыбнулась сиротинушке удача.
Прихворнул как-то младший сын кузнеца, да все так неудачно вышло. Он кашлем заходится, с лежанки подняться не может, а в кузнице работа простаивает. Не поспевал кузнец всего с двумя отроками заказы односельчан выполнять. В ту пору жатва как раз была, инструменты то и дело ломались, да и у кобыл подковы через день отлетали. Не оказалось у кузнеца выхода иного, как парнишку-прислужника в кузницу пустить и к делу пристроить. Трудной работы ему, конечно же, не доверяли, но гвозди мелкие Чик мастерил, а пару раз даже кобыл подковывать помогал. Вот тут-то паренек и смекнул, что шанс у него появился не только на свободу удрать, но и в городе хорошо пристроиться, ведь если гвоздик не совсем прямым сделать, а чуток расплющить и под нужным уголком загнуть, то настоящая отмычка получится. А от инструмента этого воровского куда больше прока, чем от обычного гвоздя.
Убежал паренек как-то ночью. В город сразу подался, да и пару молоточков с прочими инструментами Кузнецовыми прихватил. Хватиться беглеца, конечно, хватились, да только не догнали, а в городе большом сорванца было уже не сыскать. Пару лет провел ученик-недоучка в услужении у Хромого: отмычки, кошки, крючки и прочий хитрый воровской инвентарь мастерил и многое в кузнечном деле сам постиг. Потом надоело парню на других спину гнуть, решил сам ночным промыслом заняться. И так ладно получалось у него сундуки да замки дверные вскрывать, что молва о нем пошла, да и прозвище лестное дали. Сначала называли его Чик-чиком, поскольку замки мудреные двумя или тремя ловкими движениями взламывал. Но поскольку кличка новая уж слишком смешно звучала, решил ее парень до трех букв сократить. С тех пор и величался вор Чиком.
Сани тряхнуло, видно, полозья на кочку обледенелую наскочили; парень открыл глаза. Вот так оно обычно и бывает: зовешь сон, зовешь, а он никак не приходит, но стоит о чем-то совсем неважном задуматься, как дрема тут как тут. Чик не заметил, как заснул и всю дорогу проспал. Светало. Кобылка резвая, в дорожке совсем не притомившаяся, их уже к околице деревенской подвозила. По счастью, здесь не та деревенька была, откуда парень из рабства удрал. Но все же решил воришка быть осторожней и ухо держать востро… ему ли нравов крестьянских не знать: чуть что, по мордасам, а коли, не ровен час, сотворишь чего, так и живьем мужички в землю закопать могут. Лапотникам закон не писан, не приучен народ простой зазря судей да стражу тревожить…
Проехали сани их мимо парочки домов, и уже приметил Чик неладное, стал сомневаться, а не зря ли за работенку взялся, уж больно жители деревеньки себя странно вели. Повстречался им мужик на волокуше. Как увидел паренька с попутчиком, так сразу воз разворачивать начал, а когда не успел, и они по правому боку проехали, то шапку с головы лысой быстро стащил и попутчику Чика низкие поклоны бить принялся. Отходили люди от окон, сани их заприметив, а кто во дворе был, спешил в доме скрыться. Не любили соседи розовощекого мужика, не любили, но шибко боялись, поскольку, видать, сила за ним была.
Не всякая власть на родовитости зиждется, есть и другая, более крепкая, что на толстом кошельке основана. Зажиточным на деревне стать непросто. А тот, кто достатка добился, явно половину люда себе подчинил: одни у него в должниках ходят, другие – не деньгами, но все равно чем-то, да обязаны. Не любят соседи богатеев деревенских, но чтоб себе дороже не вышло, предпочитают не связываться. Коль что пахучее да липкое еще совсем не усохло, лучше его объехать!
Остановил мужик лошадь у ворот самого большого и добротного в деревне дома, а вернее, терема, под стать тем хоромам из купеческой части города, что Чик пару раз в ночи посещал. Много было у дома того красивых окон с настоящим стеклом и украшений причудливых, резных. Хоть сам богатей деревенский одевался и простенько, но не поскупился на убранство обители своей.
Как только телега остановилась, сразу открылись ворота, а псы дворовые, перед хозяином хвостами виляя, на него, чужака, дружно залаяли и ощерились. Страшно Чику стало, одна лишь радость была – сидели сторожа зубастые на цепях крепких. Решил про себя парень, что бы ни случилось, от попутчика далеко не отходить. Парочка сонных парней в исподнем кинулись хозяину дома навстречу, но тут же и получили по спинам плетью крученой.
– Ах вы, паскудники! Я что вам, дармоедам, приказывал?! – ругался мужик, домочадцев своих или слуг жестоко хлеща и Чика, рядом сидящего, в плечо ненароком пихая. – Чо вы, олухи, повыскакивали, чо к воротам кинулись?! Наказано вам было, сундук сторожить, ни на миг глаз с него не спускать!

«Уж больно мужик о шмотках бабульки покойной печется! Нечисто дело, продешевил я, кажется, с наградой, а может, и в историю влип… – подумал Чик, осторожно, бочком, с саней слезая. – Теперь уж поздно: ни отказаться, ни цены иной не назначить… Что ж, сундучок быстренько вскрою, да и уберусь восвояси. Будет мне впредь, дурню, наука, как с деревенщиной связываться да заверениям пустым о законности услуги верить…»
Преподал мужик сынам своим или слугам науку плеточную, отходил по спинам усердно, а затем, злее, чем пес цепной, на Чика набросился:
– А ты что застыл?! Ступай в дом! Не хватало еще, чтоб слух по округе пошел, что я воровское отребье привечаю! Довольно и того, что злословы соседские нас вместе в санях видели! – прокричал мужик, отдышался, а затем к одному из битых парней обратился: – Карб, рыло свиное, долго сопли утирать вознамерился?! Проводи-ка господина разбойничка до сундука, инструмент ему всяк нужный дай да следи, чтоб гость ненароком по комнатам не прошелся да карманы свои добром не набил!

«Нет, зря польстился на золотой! Чую, хлебну еще горя сполна! – с сожалением подумал Чик, за провожатым немедля в дом ступая. – Надо бы отсюда бежать, да теперь уже поздно… псов спустят и насмерть затравят. Суров хозяин дома да лют, ой как не любит, когда даже в малом не по его выходит!»
Вошел Чик за Карбом в дом, но, кроме прихожей просторной да лестницы узкой в подвал, ничего так и не увидел. Светло было в подземелье, даже пуще, чем снаружи, во дворе, на факелах домочадцы не экономили. Провел Карб парня в комнату пустую да на сундук, прямо посередке стоящий, ручищей указал. Подивился Чик, чего такого ценного в сундучишке ветхом было, что ломать его не захотели? Сундук как сундук, только уж больно старый да неказистый. Стенки и крышка гнилью покрыты; днище наверняка отвалилось бы, если бы за ручки по бокам взять да слегка приподнять; железо обивочное проржавело, ну а уж про замок-то навесной и речи нет: ржавый-прержавый да плесенью по бокам покрыт. Добрый хозяин наследство такое сразу же выкинул бы, чтобы гниль с сыростью на хорошие вещи не перекинулись, и уж не стал бы никак в город за взломщиком ездить: и на оплату, и на овес кобыле тратиться.
– Анструмент, что ли, нужон какой?! – пробасил за спиной провожатый и так смачно на пол харкнул, что Чику стало не по себе.
– Нет, не нужен, весь инструмент при мне, – качнув головою, ответил вор и для пущей убедительности показал парню извлеченный из-под подкладки гнутый с обеих сторон гвоздь. – Ты ступай, я кликну, когда окончу.
– А мне тя одного оставлять не велено, такая вот петруха! – пробасил снова Карб и зачем-то подбоченился.
– Не велено, так стой! – пожал плечами взломщик. – Только с проходу отойди, свет загораживаешь!

Парень перечить не стал, сразу послушался и, в сторонку отойдя, о стенку каменную облокотился. Не любил Чик работать, когда за спиной соглядатай стоит, да делать нечего… Не резон вору артачиться и гонор выказывать, тем более что он рассчитывал быстро замок древний вскрыть да в обратный путь, не мешкая, отправиться.
Вот тут как раз промашка и вышла! Механизм у замка оказался сложным-пресложным. Провозился Чик более часа, много гвоздиков да булавочек в щелочку узкую позапихивал, пока не подобрал нужное сочетание, в нужную сторону отмычки не повернул и в конце щелчок не услышал. А как раздался звук заветный, тут же пронесся по округе протяжный волчий вой… не один зверь голосил, а целая стая. Страшно парню стало, давненько он гласа лесных хищников не слыхивал, тем более днем, когда светило небесное еще даже в зенит не встало.
– Не робей, паря! То не волки, а детвора соседская озорничает… сорванцы растут, – усмехнулся Карб и ободряюще похлопал Чика по плечу, но как-то неубедительно, будто сторож сам волков побаивался.
– Ну, вот и все, осталось лишь открыть! – не медля, парень взялся за крышку, но тут же ладонь и отдернул.
– Не смей! Не трогай, щучий сын! – оглушил его раздавшийся над самым ухом крик.

Было в том крике что-то дикое, неистовое, да и последовавший за ним тычок уважительным обращением никак не назовешь. Неизвестно, когда и откуда появившийся в подвале хозяин дома собственноручно отпихнул взломщика, осмелившегося до ценной вещи дотронуться, и, как дитя любимого, обнял дряхлый сундук, прижался к нему нежно щекой, а затем и всем грузным телом.
– Ну, что ты стоишь, дармоед?! Воришка работу сделал, так гони его взашей! – не переставая ласкать руками гнилую древесину, приказал мужик.

Тут же сильные ручищи Карба впились в плечи парня, подняли его на ноги и потащили к выходу, а тем временем, нагладившись вдоволь «наследство», хозяин осторожненько приподнял крышку, из-под которой в подвал проникло бледное, слегка голубоватое свечение…
– Эй, господин хороший, уговор не таков был! – возмутился Чик, вцепившись в дверь обеими руками и упираясь всем телом. – Я сундук открыл, не повредив замка, да и крышки даже не поцарапав, а где же награда обещанная?!
– На! – не повернув головы, проворчал хозяин и бросил под ноги парня вместо оговоренного золотого горсть медяков. – Остальное за дерзость языка и дорогу вычтено!

Набрал было Чик в грудь побольше воздуха, чтоб возмущение свое гневной тирадой на голову скупердяя вылить, да только Карб, не желая, чтоб слух хозяина гнусными ругательствами осквернен был, больно ударил воришку коленом под дых, а затем, долбанув кулачищем по голове, схватил обмякшее тело за ногу да и потащил, как мешок, к выходу.

* * *

Тяжко просыпаться после побоев: глаза света бела боятся, тело ноет, дышать больно, а голова, мало того что жутко гудит, так еще многого и не помнит.
Очнулся Чик на опушке, в сугробе возле дороги. Сколько ни силился, так и не вспомнил, как за околицу деревенскую вышел, как до леса добрался. Тьма, непроглядная тьма окутала все, что сталось с ним после того, как Карб, детинушка на побегушках у злодея-крестьянина, его в подвале отходил да потом волоком из дома богатого вытащил.
Знал Чик точно, что сам до леса добраться не смог бы, но вот обидчик ли его досюда уволок или кто еще поспособствовал, так и осталось для парня загадкой. Можно было, конечно, в деревеньку вернуться и расспросить, да только не хотелось воришке, кулаком ученному, урок тот жестокий да болезненный повторять.
Кряхтя, поднялся парень на ноги, от снега отряхнулся, проверил – гроши на месте, что ему обманщик жадный, как милостыню, бросил, – да и, сплюнув три раза в сторону околицы негостеприимной деревни, в город направился. Вечерело уже, нужно было побитому страннику до корчмы какой или трактира придорожного доковылять, пока мгла ночная все не покрыла. Редко баре да купцы зажиточные зимою той дорогой в город ездили, а значит, трактирщики-шельмы, как только стемнеет, хозяйства свои запирали, и сколько бы путники запоздалые на постой ни просились, ответом им был лишь отказ суровый.
Изо всех сил ковылял Чик, до закрытия ближайшего постоя поспеть пытаясь, да только куда ему, побитому да хромому? Настигла его ночь еще до того, как впереди на дороге дымок заветный, печной, показался, а лес, до этого молчаливый и мертвый, вдруг оживать начал. Сначала подул стылый ветер, и ветки еловые, одежу из снега скинув, задрожали, задвигались, в жуткой пляске зашлись. Затем охотницы ночные – совы зловеще загугукали, а напоследок, отчего парню совсем жутко стало, волки протяжно завыли, и вой тот все громче и громче становился, к нему приближался.
Понял парень, что дело плохо. Учуяло его зверье лесное и обрадовалось сытному ужину. Он бы и сам не прочь перекусить, но вот добычей волков стать не хотелось. Еще быстрее захромал парень, превозмогая боль, бегом почти пустился, да только куда ему, подранку, от хищников уйти? Волки, они не только нюхом завидным славятся да белизной клыков, они твари выносливые и за день, особливо зимой, в поисках сытного мяса несколько десятков верст пробегают.
Спиной почувствовал парень, что конец близок, что не один он уже по дороге бежит; оглянулся через плечо и увидел три волчьих загривка. А как только голову обратно повернул, еще страшнее стало, сердце, до этого в груди чуть ли не разрывавшееся, вдруг стало и замерло. Пятеро волков спереди из леса выскочили да ему наперерез пустились. Взяла стая добычу в кольцо, да только настигнув, разом не набросилась. Стояли волки, шерсть на загривках вздыбив и грозно рыча, но сколько зубищами острыми ни щелкали да лапами сильными снег ни скребли, добычу не трогали, будто для вожака, еще из леса не показавшегося, ее стерегли.
Не помнил Чик, сколько вот так неподвижно простоял, смерти поджидая, – может час долгий, а Может, всего пару секунд. Текло в тот миг время совсем по-иному, оно то застывало на месте, то, очертя голову, неслось, несчастного с толку сбивая. Но вот наконец-то муки ожидания кончились: появился из-за деревьев вожак, но только не зверем он был, а человеком, плечистым, бородатым мужиком, лет сорока, страха перед стужей не знавшим, поскольку, кроме простой холщовой рубахи да рваных штанов, на жителе лесном ничегошеньки не было, даже лаптей плетеных по морозу босяк не носил.
– На славу стая моя потрудилась, а теперь ей и восвояси пора! – нараспев произнес мужик, будто чернокнижное заклинание прочитал, и трижды в ладоши хлопнул.

Видимо, и взаправду был мужик колдуном, поскольку звери голодные его послушались, и сколь им ни жалко было добычу оставлять, поджав хвосты, в лес один за другим убежали. Лишь самый матерый волк медленнее всех в чащу отступал, глазищ желтых с Чика не сводя. Рычал тихо серый да зубами недовольно клацал, как будто на мужика лесного ворча и волю его робко оспаривая. Однако, получив от вожака пинка крепкого, и он за деревьями скрылся.
– Волки хоть и своенравны, но зато не глупы… не то что некоторые! – произнес странный мужик, на воришку одновременно и с презрением, и с жалостью взирая. – Ни один из них мясо травленое есть не будет, да и приманку вкусную хоть и почует, но на охотника никогда не выйдет! Только человек может действовать себе во вред! Алчность взор мутит да ум притупляет! Когда жажда наживы двуногого зверя ослепляет, он глупее овцы становится!
– Сам ты овца, – ответил Чик, в ком злость да обида верх над разумом и опаской взяли. – Пошто, чародей, зверье на меня натравил?! Пошто зазря унижаешь?!
– Ой, не зазря, паря, совсем не зазря, – с горечью и грустью изрек житель лесной. – Коль по делам награду воздавать, так Потапыча на тебя натравить бы, чтоб порвал в мелкие клочья, да и то мало наказание будет! Ты зачем, дурья башка, Налимыча уговоры послушал? Ты зачем сундучок, им украденный, вскрыл?!
– Краденый?! О, жук навозный! – осерчал вор, уразумев, что его обманули. – Да коли я знал б, что он краденый да диковинный такой, со свечением, одним золотым скупердяй не отделался бы!

Речь юноши была искренна, пламенна, обида в глазах неподдельна, да только посмотрел на него мужик с еще большим презрением. Еще глупее вор оказался, чем колдун полагал.
– Я тебе о беде, что ты натворил, а ты все о злате за работу нечистую! Не ужель не понимаешь, что натворил?! Не ужель не дошло до сих пор, что вещь волшебную, силой обладающую, в недобрые руки отдал?! Эх, – вздохнул повелитель волков, – если б не нужда в твоем умении, превратил бы тебя в мерзкую жабу на веки вечные!

– Что толку лясы зря точить? Ступай за мной, сам увидишь! – повернулся мужик, рукою знак подал за ним следовать и в чащу направился.

Постоял Чик чуток, повертел головою. Не хотелось парню в лес за колдуном идти, страшно было, а вдруг чернокнижник лишь там может его извести; но затем подумалось, что лучше уж мужика послушаться. А вдруг волки вернутся или чародей на него, неслуха, осерчает: Потапыча сонного из сугроба подымет и на него натравит, в награду пообещав косолапому сон безмятежный до самой весны вернуть?
Тяжко вздохнул Чик, перекрестился трижды, как вера велит, да и побрел тихонечко в лес, осторожно, след в след за босоногим отшельником ступая. Самую малость прошел вор, как начал тонуть и вязнуть в сугробе, а как снег мягкий по пояс дошел, так в глазах все слилось, в голове помутилось, и сон навязчивый одолевать начал. Не в силах был Чик с чарами лесного человека бороться, хоть и пытался на дорогу вернуться, но дремоте в конце концов уступил.

Много картинок промелькнуло перед взором Чика во сне, да только не совсем то сон был, поскольку пребывал парень в полном сознании, и только конечностями шевельнуть не мог и, как сквозь стекло прозрачное, за жизнью других людей наблюдал.
Вот бабка-повитуха роды принимает, вот знахарка зуб мужику лечит, а вот и дружинники княжеские с врагами в сече сошлись да славно их рубят. Звенят мечи, скрещиваясь, кони ржут, на дыбы вставая, кровь льется рекой, но только сраженными больше все вороги падают, поскольку воевода далеченский воинов своих добротно ратному делу обучил, а кузнец, что доспехи ковал, тайну металла постиг и знатно их выковал. Быстры воители Далечья, умелы и слаженны их действия, и почти каждый удар цели достигает, поскольку в тренировках упорных отточен. Любо-дорого посмотреть было, как дружинники бьются и как мечи вражеские от лат блестящих отскакивают, искры вышибая.
Много еще всяких красивых картинок было, залюбовался Чик, заулыбался во сне, но вскоре пришел радости той конец, а улыбка с губ парня, как птица испуганная, слетела. Потемнело все вокруг, оказался Чик в том самом подвале, где сундук вскрывал и где по неразумению и наивности себя вокруг пальца обвести позволил. Не пуста комната уже была, а златом и жемчугами наполнена; восседал на сокровищах деревенский мужик, которого колдун Налимычем кликал, горсти монет золотых с каменьями драгоценными раскидывал и хохотал, да так неистово, что вены на лбу широком вздулись.
Невыносимо стало парню на обидчика смотреть, такая злость вдруг в нем взыграла, что аж губы в кровь Чик искусал, а из глаз слезы соленые хлынули от ненависти и бессилия. Захотелось воришке на богача алчного накинуться и насмерть кулаками забить, да только не шевелились члены, дремой окованные. К счастью, пропала вскоре картинка, а то сердце воришки из груди выскочило бы. Но то, что предстало взору пленнику сна волшебного, еще хуже, еще ужаснее вида богатея хохочущего оказалось.
Кладбище, сельское кладбище, три ряда могилок мертворожденных детей, а над ними родители горько плачущие. Не смогли люди простые род свой продолжить, не смогли плод любви своей от смерти при родах уберечь, а теперь убивались…
Вновь потемнело в глазах, а затем увидел Чик чудовище, да такое страшное, что парень закричал, правда, во сне, поскольку рот его не открывался. Не сразу до парнишки дошло, что не зверь то был дикий – охотник за человеческой плотью, а обычный мужик деревенский, но только болезнью шибко изуродованный да от боли обезумевший. Крушил крестьянин с опухшей рожей все вокруг, разбивал лоб о стену дубовую и то плакал жалостливо, то по-собачьи поскуливал, а то как волк оголодавший выл. Жалко страдальца воришке стало, заплакал парень и еще сильнее расстроился.
Третья картинка той же самой была, что он в радостном сне видел. То же поле ратное и на нем две дружины: далеченская и вражеская, да только сеча теперь совсем по-иному шла. Падали воины княжеские один за другим, кто копьем, а кто мечом острым сраженный. Плохонькие на них были доспехи да кольчужки, ударов совсем не выдерживающие, да и двигались бойцы как-то вяло, неумело, как будто не воителями обучены были, а обычной деревенщиной, окромя плуга и сохи в руках никогда ничего не держащей. Перебили враги быстро горе-воинство, головы мертвым поотрубали, на копья их понасаживали да с криками победными, дикими поскакали прочь, далеченские земли разорять: грабить и жечь.
С криком проснулся парень и, несмотря на мороз, весь в поту. Пытался подняться, да только обратно в снег повалился, а над ним колдун лесной стоял, над нелепостью кувырканий его потешаясь.
– Ну, что, убогий недотепа, узрел деяния рук своих? – Была в словах колдуна насмешка, но больше печали да горечи слышалось.
– А я… я-то при чем? – пролепетал вор, вдруг испугавшись.
– Если бы ты сундучок краденый не вскрыл, грядущее таким бы было, как оно тебе сперва привиделось, – изрек лесной житель, да так уверенно, будто точно знал. – Ну а теперь из-за твоей неразумности сгущаются тучи над нашими землями. Много страданий людских грядет, много горестей, да и само княжество вскоре под пятой чужаков окажется. И всем тем напастям твоя глупость виной да жадность Налимыча!
– А ты… ты не обвинял бы впустую, а толком рассказал; хватит с меня загадок, чар да вещаний! – рассердился парень, да и как-то у него само собой получилось на ноги из сугроба встать и уж больше в него не проваливаться.
– Ах, как ты вольно с колдуном-чернокнижником разговариваешь! И откуда в те только смелость такая?! – рассмеялся мужик лесной, а затем, рукою левой быстро взмахнув, заклинание произнес.

Не успел Чик и глазом моргнуть, как оказался уже не на опушке, а в чаще лесной, на небольшой полянке возле горевшего костра. Сидел он на пеньке с миской горячей похлебки в одной руке, а в другой – ложка деревянная вдруг очутилась. Широко босые ноги расставив, восседал напротив него колдун на стволе поваленном и жадно похлебку горячую хлебал. Быстро управился чародей с горячим варевом и, гостя своего за медлительность да стеснение укорив, начал рассказ:
– Хотел правду узнать, изволь! Не напраслину я на тебя возвожу, а с прискорбием отмечаю, что из-за поступка твоего вроде бы незначительного и не предосудительного горести большие грядут. А чтобы то понять, ты о нас, ведунах, послушай, которых частенько люд простой по невежеству своему колдунами величает да к отродью бесовскому причисляет. Многого тебе не поведаю, надобности нет, но что скажу, мимо ушей не пропускай! – Поглядел мужик на притихшего парня, и по глазам поняв, что тот слушать готов, продолжил: – Испокон веков на землях далеченских люди водились, что таинства всякие ведали, секреты свои пуще жизни храня, лишь потомкам эти знания передавали. Мастера ведь тоже о тонкостях ремесла лишь сыновьям рассказывают, а когда посторонние спрашивают, рот на замке держат! В том есть смысл, не каждому дано ВЕДАТЬ, не каждый достоин ношу знаний по жизни нести!
– Да уж, кто в семействе уважаемом родился, весь век человек, а кто без роду без племени, тот букашка ничтожная, сколь ни живет, все мается! – с обидой произнес Чик, вспомнив детство, вспомнив, как кузнец деревенский его хозяйственными заботами изматывал, а к делу своему не подпускал.
– Не будем о справедливости толковать и о праве рождения, не о том речь! – как ни странно, не осерчал колдун, что слушатель самовольно собеседником попытался стать да его с мысли сбил. – Если бондарь, кирпичных дел мастер или кузнец чужаку умение свое передать редко отважится, то у нас, ведунов да ведьм, все совсем иначе. Есть право рождения, а есть долгий путь к познанию, по которому, к примеру, я прошел. Того ж, кто в роду ведуна или ведьмы рожден, но таинства узнать не пожелает, тех не неволят, силой премудрости старших перенимать не заставляют.
– Да нечто есть такие дурни, что от чудес отказываются?! – удивился Чик.
– Есть, и очень много, – с печалью во взоре кивнул ведун, – поскольку таинства – не только сила, не только ответственность высокая за деяния свои, но и риск огромный! Таких, как я, одни боятся, другие во благо себе приручить пытаются, всеми правдами и неправдами заставляя делать то, что душе ведуна противно. Скольких из наших по городам за последние годы пожгли да в колодцах потопили?! Да и в деревнях народец не лучше пошел! Чуть что – за подмогой к знахарке иль к целителю бежит, а на следующий день благодетеля своего колдуном иль ведьмой презрительно величает да на вилы насадить норовит. Я вон, вишь, в лесу, среди зверья дикого обитаю и к людям не суюсь, поскольку могу не стерпеть несправедливости творимой и за слабого вступиться, одному-двоим помогу, но сам на костер взойду! Нет уж, лучше с волками выть, чем с людями жить! – Замолчал повелитель волчьей стаи, с мыслями собрался, поскольку речь его хвостом, как попрыгунья-белка вильнула, да в сторону от важного самого ушла.
– А чего я сделал-то?! – развел руками парень, испугавшись, что мужик разозлится пуще прежнего и угрозу свою взаправду исполнит. – Я ж только по просьбе хозяйской замочек у сундука вскрыл!
– В той деревне, где тебя оплеухами незаслуженно попотчевали, до этого года бабка одна жила, Марфией звалася. Была она ворожеей, целительницей, и хоть когда-то очень много знала, но с годами ослабла память старческая, заклинания позабыла, да то, как настойки травяные варить. Народ страдающий с бедами своими к ней идет, а она им помочь не может, поскольку уже не помнит, как зелье надобное готовить, а бумаге мы таинства свои никогда не доверяем, уж слишком людишек алчных много вокруг крутится! Сошлись мы на совете ведунов и думу стали думать, как Марфии помочь да людей в деревне без знахарки не оставить: загнутся ведь совсем несмышленые с хворями своими да бедами! Думали долго, но наконец решили сундук ей подарить, на который один ведун, имени которого я тебе не выдам, заклинание наложил. Нужна бабке настойка от ломоты в костях, к примеру, только подумать достаточно да крышку сундука приоткрыть, вмиг на днище желанный пузырек появится. Самой ей трудиться не надо, и голове легче, не нужно рецепт припоминать, да и уверенности больше, что по забывчивости старческой никого ненароком не отравит. Сундук мы с умыслом неказистым на вид сделали, чтобы ни один супостат не позарился, да вот только шкодник Налимыч как-то о тайне сундука пронюхал…
– Постой, а не проще ли бабке было знания свои, ну, те, что еще помнила, внучке иль правнучке передать? – подивился воришка. – Куда надежней, чем вещь, чарами наделенную, сотворять, иль родни у знахарки совсем не было?
– Был, о нем как раз и речь, – произнес ведун со злостью в голосе. – Налимыч как раз бабке праправнуком и приходится! Сам он ВЕДАТЬ не захотел, поскольку знания перенимать надо, упорно трудиться, да и не заработаешь на помощи людям столько, сколь на торгах. Обирать соседей куда проще алчному потомку бабкиному показалось, так быстрее монеты звонкие в сундуки стекаются, да и в колдовстве не обвинят. К тому ж Марфия лишь врачевать людей да зверье умела, а не воле своей подчинять иль творить заклинания, супротив других направленные. Неинтересной показалась Налимычу знахарская наука, да и к прабабке своей он недостойно потомка относился. Сам в хоромах жил, а она в дряхлой избенке ютилась, даже дровишек по зиме ни разу по сердобольности не подкинул! А тут как пронюхал жадина о сундуке, так сразу о родстве вспомнил, принялся Марфию расспрашивать, откуда вещь чудесная взялась, да можно ли окромя настоек еще чего-нибудь сундучку заказать, к примеру одежку новую или злато… Настырен богач деревенский, и, когда ласковые уговоры не помогли, он грозить бабке осмелился. Поняла знахарка, что не отступится правнук, и, когда почувствовала близость конца своего, заперла сундук на замок хитрый, а ключ в болоте утопила. Не добраться Налимычу и после смерти ее до чудес, что под крышкой волшебной сокрыты, поскольку не мог замка сложного сам открыть, а повредить сундук опасался… Верны страхи его были! Коль древесина хоть немного треснет, так рассеется заклинание чудесное, пропадут чары, ведуном мудрым наложенные…
– Так в чем же моя вина?! Я ж ничего этого не знал! – стукнул кулаком себя в грудь парень. – Да и что случится, коли Налимыч благодаря чарам вашим обогатится?! С вас что, убудет?! Или дума о том так противна?!
– Эх, темнота, темнота дремучая, хуже олуха деревенского! – тяжко вздохнул житель лесной и головой закачал. – Из ниоткуда никогда ничего не возникает, таков уж закон природы, который даже нам нарушить не дано! Коль в одном месте прибыло, в другом непременно убыло! Когда кузнец из железки полезную вещь сковал, железки уже не остается… Мы, ведуны, снадобья, нужные для бабки Марфии, делали, а по надобности она их через сундук забирала. А Налимыч – жук еще тот, хоть необразован, но смекалку имеет! Быстро он разберется, как вместо настоек да выжимок знахарских при помощи наших чар золото да камни драгоценные получать. В том и корень грядущих бед! Обогатится злодей, притом за счет других, за счет сородичей! Зря я, что ль, сон на тебя волшебный нагнал?! Неужто ты так ничегошеньки и не понял?! Будет жиреть да добреть, мерзавец, а люди достойные в округе с голодухи пухнуть начнут. Будут люди за хлеба кусок глотки друг дружке грызть и, как водится, нас, ведунов да ведьм во всех бедах обвинять! Если сейчас знахари – люди в деревне уважаемые и нужные, то, как голод наступит, их всех изведут, притом не задумавшись, кто ж люд от болезней оберегать будет…
– Ну, это понятно, – кивнул Чик. – А вон то видение, где битва была, ты зачем на меня наслал? Какое отношение к промашке моей?
– А ты сам догадайся! И впрямь, что ль, так сложно?! – спросил колдун, но, не получив ответа, не стал времени даром терять и приоткрыл завесу тайны. – Когда золото не по рукам ходит, а по сундукам у богатеев отлеживается, жизнь хуже во сто крат, а люди другими становятся. Ради звона монет забывают люди о назначении своем, о том, что нужно им в жизни делать! Они хитрят, воруют, обманывают и гадости творят, лишь бы побольше деньжат в кошель стеклось… Кузнецы уже не постигают таинства металла и не стремятся сделать прочных доспехов. Некому за усердную работу достойно заплатить, поэтому и делают все на скорую руку да из материалов попроще, то есть что подешевше… А если мастер плохонькие кольчужки всю жизнь кует, то ему наследнику и передать-то нечего! Уйдут многие таинства ремесел из жизни людей, главные секреты будут утеряны… Да и дружину княжескую, что ты в самом конце сна видел, отнюдь не мастер меча обучал, а пройдоха – купеческий сыночек, сначала барскую грамоту с чином дружинника, а затем и пост воеводы по случаю прикупивший. Откуда ратному умению у воинов взяться, если старший над ними сам о боях да сражениях лишь из баек кабацких слыхивал?! Ну что, понял, наконец, каких ты бед натворил, чары волшебные в плохие руки отдав?! Ведь жадность Налимыча границ знать не будет, он поначалу деревню свою оберет, а затем и все княжество!
– Ну, прям! Во всем, значица, я, непутевый, виноват! – возмутился воришка. – Коли о беде нависшей знаешь, так что ж ты стяжателя не убьешь иль сундук заклинанием вновь не закроешь?!
– Сказать просто, сделать труднее, – покачал головою ведун. – Убить Налимыча я не могу, но о причине не поведаю. Да и чего изменится от смерти его? Был бы сундук волшебный, а алчущий злата возле него всегда найдется! Если же сундучок сейчас уничтожить, к примеру топором разрубить, то неизвестно, что выйдет, как чары развеются и какой вред кому причинят. Есть лишь один способ беду отвратить! Тебе замок запереть снова нужно. Кто сундук открыл, только тот его закрыть в состоянии, таковы уж чары наложенные, и не мне их менять.
– Так что же выходит?! – возмутился Чик и с пенька вскочить попытался, да только ветки, вдруг из трухлявого дерева выползшие, мигом его повязали. – Вы, господа колдуны, напортачили, а мне, силы богатырской не имеющему и в чарах не сведущему, все, значица, исправить положено?! Ишь ты, нашли козла отпущения! Ваша в том промашка, ваш недосмотр, что злой человек до вещицы волшебной добраться смог! Я вам не конюх, чтобы навоз чужой подбирать!

Послушал чародей лесной речь пылкую, а затем улыбнулся да щелкнул три раза пальцами. Вмиг к костру вся до единого волчья стая сбежалась и пенек окружила. Притих воришка. От такого довода в споре не только замолчать не грешно, но и портки нечаянно попортить можно.
– Что ж замолчал? – улыбнулся житель лесной. – Прав или не прав, сколь велика вина твоя и в чем кроется наша… Это мы сейчас выяснять не будем! Сила за мной, а значит, исполнишь мой наказ! Даю тебе три дня и две ночи! Поступай как хочешь, а только сундук за то время запри! Ослушаешься воли моей, волки тебя растерзают! А если сбежать попытаешься или, что хуже, с Налимычем в сговор вступишь, тогда участи твоей даже зайчонок, клыкастыми помощниками моими вчера в клочья разодранный, не позавидовал бы! Найду я способ муки тебе причинить, и телесные, и душевные! Сделаю так, что страдать долго будешь и в мольбах ко мне взывать, о смерти прося! Уразумел, воришка никчемный, что не след мне перечить?!
– Уразумел, – прошептал Чик, с опаской на голодных волков косясь… – Да только как же я?…
– А это уж не моя забота! – перебил его колдун, слова паренька как будто наперед зная. – Запомни, сроку тебе даю лишь три дня и две ночи, так что не медли, напоследок дела не откладывай!

Щелкнул кудесник пальцами, и паренек вновь на дорогу попал, как раз в том самом месте оказался, где он после побоев крестьянских очнулся. Светало. Ночь пронеслась незаметно; наступал новый день; день, суливший лишь новые тяготы и испытания.

Уж солнце встало и половину пути до зенита проделало, а Чик все на околице мерз и не решался в деревню войти. Трудно возвращаться туда, где тебя побоями да собаками встретят; трудно решить задачу, как в дом богатея пробраться да в подвал проникнув, справедливость восстановить. Все думал и думал воришка, как ему до сундука заветного Добраться, а между думами теми мысли о побеге ему приходили. Казалось бы, чего проще? Вот дорога в город, а в запасе еще почти три полных дня. Манило парня желание за стеной высокой да пиками стражи от колдуна укрыться, ведь тот в город не ходок, да и подручных его – волков – люди не жалуют. Уж решился было Чик наказ не исполнить, да испугался. А что, если житель лесной не только зверями дикими, но и крысами городскими, псами цепными и прочей живностью повелевать может? Что ж ему целый век маяться, от шавок лаючих да коров бодливых хоронясь? Можно было, конечно, в другой город или в земли заморские податься. За срок, ему милостиво отведенный, далеко можно убежать, если повезет, то и до границы Далечья добраться. Велик был соблазн, остро желание самым легким способом проблему разрешить, да только не хотелось парню до конца своих дней в страхе перед местью колдовской жить и прятаться.
«Нет, надлежит мне все же сундук проклятый запереть и волю чародейскую исполнить!» – твердо решил парень и, тяжко вздохнув, к дому Налимыча отправился, но только не открыто, а тайно, огородами.

Деревня – не город, прокрасться задворками оказалось куда сложнее, чем Чик предполагал. В каждом втором дворе псы, к чужакам неприветливые, его поджидали да малые детки, что в любую погоду баб снежных лепят, снежками кидаются да по-иному озорничают. Двигаться осторожно вору приходилось, а бывало и долго выжидать, на обледеневшей крыше сарая или в сугробе под плетеной изгородью отлеживаясь. Лишь ближе в полудню оказался продрогший и промокший Чик на крыше соседского с Налимыча хоромами дома. Чтоб хоть чуть-чуть согреться, парень возле печной трубы прилег и затаился, за владениями деревенского богача наблюдая.
С последнего и единственного посещения вражьего дома всего день да ночь прошли, а многое изменилось. Не только жаден Налимыч был, но и опаслив. Открыв для себя путь к обогащению легкому, сделал мужик все, чтоб добро, нечестным способом приобретенное, от соседей-завистников и прочих людишек обезопасить: удвоил число псов да с цепей их спустил, детинушек плечистых, на службе у него состоящих, дубинами да топорами вооружил, дверь дома стеречь их заставил. Но больше всего не понравилось вору, что возле ворот маленький костерок горел, а трое латников при мечах грелись. По виду воителей сразу было ясно – наемники заморские, бывалые мастера войн и охраны.
«М-да, недешево крестьянину воители чужеземные встали. Охранники наемные в зиму золотой за три дня берут, а в иную пору и того дороже! Видно, на большие прибытки скупердяй рассчитывает, коль так потратился, – подумал Чик, ладонью потекший нос утирая. – И что же мне делать? В дом богача никак не проникнуть, по крайней мере до темноты, да и ночью шансов маловато незамеченным до подвала добраться!»
Жаль было вору полдня зазря терять, на крыше бока отлеживать. В тепло пареньку продрогшему хотелось, но выхода иного не было. Темнота – единственный союзник, лишь темнота да сонливость охранников на его стороне были. Пока Чик на крыше мерз, вокруг печной трубы калачиком обернувшись, думал парень, изо всех сил головушку напрягал, а что же делать ему, если и ночка ему не помощницей окажется, если приметят его да изловят. Час размышлял, другой, и уж когда совсем было отчаялся толковое что изобрести, пришло к нему озарение.
«А ведь задачка-то куда проще решается! – радовался Чик, зубами от холода стуча. – Хитер Налимыч, но жаден не в меру! Рыбка на червячка ловится, а жадина на посул легкой наживы! Ох и отомщу же я тебе, скупердяй толстобокий, ох и позабавлюсь! И за обман, и за побои мы с тобой поквитаемся! Скорей бы только ночка пришла, мерзнуть долее совсем невмоготу!»

Время быстрее бежит, если руки делом заняты, а когда неподвижно лежишь да думы думаешь, оно еле тянется. Хотел Чик сперва с крыши слезть да члены затекшие поразмять, но на отчаянный поступок так до темноты и не решился. Деревня – не город, здесь каждый чужак приметен. Заметят хозяева дома его в огороде да, не разобравшись, расправу и учинят. Не успеет он даже до дома обидчика добраться, как вилы острые в бок воткнутся или колуном по голове схлопочет. Соблазн спуститься был велик, но опасность еще больше, поэтому предпочел воришка, прижавшись к трубе, так и лежать, пока чернота небеса не окутает да звезды первые не появятся.
И вот настал момент долгожданный, когда деревню укрыла мгла. Не ночь то наступила, а всего лишь вечер, но крестьяне – народ необразованный, не чета горожанам. Коль стемнело, значит, по-ихнему, ночь на дворе. Лучины в избах жгут недолго, от того лишь растраты лишние. Часа не прошло, еще звезды небосклон не усыпали, а уж угомонился люд деревенский, по печам да нарам разлегся.
Окоченели конечности, одеревенели пальцы воришкины, да и нос покрасневший, как у пропойцы заправского стал, неудобства одни доставляя: ни принюхиваться, ни дышать им толком нельзя было. Осторожно сползти попытался Чик, но что проку в намерении, когда члены не слушаются? Не удержался парень, да и скатился с покатой крыши прямо на крыльцо. Загрохотали кости по деревянным ступеням, ушиб он ногу, локоть и спину, но боль жуткую перетерпел и крик сдержал. Далеко разнесся звук от его падения, залаяли псы встревоженные, а в избе кто-то косматый, небритый носом к пузырю бычьему прилип. Дело худо обернулось, пришлось вору, о боли позабыв, силы в кулак собрать и до ограды, хромая, добежать. Бегство чужака крестьянин внутри домишки не мог не заметить, но, к счастью, наружу с вилами не вышел и тревогу не поднял, а лишь от окна быстро отпрянул и усердно креститься начал. Бычий пузырь – не стекло, когда снаружи темно, контуры искажаются. Показалось мужику, что мохнарь колченогий к нему из лесу пожаловал, коз да гусей воровать, принял тулуп разодранный за шкуру лесного беса.
На руку вору мнительность чужая сыграла да страхи суеверные весьма помогли, но вот только наемники заморские – не деревенские простачки. Как только охранник, у ворот дежуривший, лай собачий заслышал, тут же факел от костра запалил и своих кликнул. Быстро примчались латники сонные на подмогу товарищу, а затем и Налимыча слуги попросыпались, встревожились; в одних рубахах да валенках, но при топорах и дубинах во двор выскочили и тщательно все закутки и сарайчики осматривать начали.
Не видел того воришка неловкий, уж больно забор у Налимыча был высок, но факелы округу хорошо освещали, да и ругань мужицкая представление давала, что во дворе происходит. Захотелось парню сразу выйти да сдаться, уж больно продрог и в тепло попасть желал, но чутье ему подсказало обождать, не спешить. Что наемники, что слуги замыслы хозяйские вряд ли ведали; им приказано было стеречь, вот они и старались. Когда вора заметят, то, вполне вероятно, сразу и зашибут, расспросами не утруждаясь. Смысл же затеи отчаянного вора в том как раз и заключался, чтобы или совсем не попасться или дать себя изловить, но на глазах у Налимыча, на худой конец Карба; чтобы признал его деревенский богач и, конечно же, перед тем, как насмерть лиходея забить, поболтать хозяину захотелось бы, выпытать, сам ли, по доброй ли воле вор вернулся или его кто подослал. Помнилось Чику, как сторож его волчьего воя испугался; наверняка опасались жители дома мести лесного чародея, а если нет, то чего нанял хозяин столько охраны?
Пришлось парню снова в ожидании мерзнуть, но теперь он хоть тело окоченевшее мог разогреть, подпрыгивая и по тулупу руками стуча. Постепенно утихла боль в местах ушибленных, да и не так холодно парню стало. Тем временем стража во дворе успокоилась и, псов голосистых на чем свет стоит ругая, разошлась. Залез вор потихоньку на забор, но спускаться не спешил, сперва огляделся. Остался лишь один латник на посту у ворот да мужик с дубиной у двери дома. Легко показалось вору бывалому мимо стражей, вновь засыпающих, в дом проскочить, даже собачий нюх помехой не был, замерзли носы у хвостатых охранников, лапой они их прикрывали. Да и если почуют его, то обитатели дома уж так резко по тревоге не поднимутся.
Еще посидев, спрыгнул Чик с забора тихо прямо в сугроб глубокий, так что шума не поднял, а затем осторожно, на цыпочках, от ограды к стенке дома быстро перебежал. Стражник у ворот его не услышал, даже головой не повел, так на костер и пялился. Мог бы Чик к наемнику незаметно сзади подкрасться да по голове в шапке, а не шлеме, поленом огреть, да только рискованно то было. А вдруг его смена придет или винца для согрева принесет. Как увидит тело без чувств или пост пустой, тут же тревогу забьет.
«Нет уж, коли я его свободно миновал, значит, совсем латничек сонный, пущай и дальше дремлет. Теперь он мне не помеха», – подумал Чик и медленно по бревнам стены полез, чтобы руками замерзшими до карниза резного на верхнем этаже дотянуться и в окно ставнями не прикрытое влезть. Уже добрался парень, уже ухватился как следует, но стоило ему лишь тело слегка подтянуть, как крепкие руки в ноги ему впились да вниз с силой дернули. Упал вор на спину и затылком об лед больно Ударился, однако не потерял сознания, попытался на ноги тут же встать, но удар рукоятью меча прямехонько в лоб его успокоил. Не удалось воришке латника обмануть, не дремал тот у костра, а лишь притворялся, удобного момента для поимки гостя ночного поджидая. Бывалые охранники не любят суеты, ни к чему считают за ворами бегать, когда куда более верные способы имеются их поймать.

* * *

Ушат холодной воды будит быстро, а что при этом пленник спящий чувствует, до него жестокосердным тюремщикам дела никакого нет. Очухался Чик да под гогот мужицкий головою затряс. Руки его крепко за спиной связаны то ли веревками прочными, то ли жгутами. Ноги свободно двигаются, но к левой что-то тяжелое привязано. Отплевался парень, откашлялся и, как ему ни страшно было, открыл глаза.
Лежал он в том самом подвале, куда так попасть старался. Вот дверь была желанная, за которой в маленькой темной комнатенке сундук бабки Марфии стоял. Близко оказался воришка к цели своей, да вот только нога к наковальне тяжелой была прикручена, руки связаны, а над ним Налимыч да Карб стояли, лыбились и в бороды усмехались. Как и думал Чик, пытать его Налимыч собственной персоной пожаловал и из прихвостней своих многочисленных только самого верного, самого преданного взял. Не дело, чтобы по деревне, а затем и по округе слухи о сундуке поползли.
– Ну что, очнулся, дуреныш? – спросил хозяин дома, хитро щурясь и не снимая улыбки с лица, а подручный его к наковальне подошел и молоточком звонко постукивать начал, не иначе слух парня устрашая. – Надо было бы тебя собачкам моим на утреннюю кормежку отдать, да вот только вопросики у меня к тебе завелися, оттого мы сначала пыткой душу повеселим. Чем быстрее ответишь, тем мук меньше примешь, да и приговор мягче будет.
– Ага, как же, отпустишь ты меня, хрячье рыло! – огрызнулся Чик, чтоб упорство свое показать.
– Не-е-е, – протянул Налимыч и еще пуще заулыбался. – Отпускать тебя мне резону нет, и так чересчур смышлен да в секретах чужих сведущ. Но вот если паинькой будешь, то я Карбушку без забавы оставлю. Нет, ты только глянь, голубчик, как подручному моему не терпится тебе по костяшкам пальчиков молоточком постучать!

Особого азарта в глазах новичка-палача не было, скорее уж дремота, которая его одолевала, да злость на мерзавца, из-за которого он не пускает слюну на подушку, а торчит в холодном сыром подвале.
– Да и убьем тебя тихо, без боли и страданий упокоим, – продолжал уговаривать Налимыч ласково. – Не боись, парень, мастера на такое у меня имеются. И бровью повести не успеешь, как душа твоя грешная в небесные дали улетит. Ну, если же по глупости упрямиться начнешь, Карбушка до утра косточки дробить те станет, а коли на руках пальчиков проворных не хватит, он с тебя валенки стащит, будь уверен, запаха ножищ твоих потных не погнушается!
– Тебе бы, дядя, в город податься да в стражу поступить, посулами слух уж больно баловать любишь, – рассмеялся Чик, вида не подавая, а быть Может, взаправду угрозы не побоявшись. – Мерзко Мне с тобой лясы точить, да уж ладно, спрашивай. Убедил меня, что не резон в молчанку играть!
– Ты пошто ко мне в гости пожаловал? – Налимыч вдруг перестал улыбаться и щуриться, отчего лицо его круглое стало еще непригляднее. – Только не тешь меня байками, что решил свое забрать и за золотым обещанным ко мне в дом залез.
– И не буду, – пожал плечами воришка, благо, что они были не очень крепко связаны и кое-как, но двигались. – Ты ж, дядя, хоть и лапотник, но не дурак! Помнишь, сам так говаривал? Неужто бы ты поверил, что я из-за какого-то золотого на смерть пойду? Да любой вор, охранничков твоих во дворе приметив, тут же бы вспять повернулся и от замысла отказался!
– Так чего же ты, заморыш, сунулся? Пошто в город не возвернулся, когда тебя отпустили?
– А думается мне, ты сам ответ на вопрос этот знаешь! – настал черед вора хитро прищуриться и с ехидцей заулыбаться. – Иль тебе поведать, кто меня в лесу похлебкой потчевал да всю ночь разговорчиком потешал?

Не порадовал Налимыча этот вопрос; услышал деревенский богач как раз то, чего больше всего опасался. Прознал как-то житель лесной, что ему бабкин сундучок вскрыть удалось, и теперь сердце его черное было желанием мести преисполнено.
– Не довелось тебе, Карбушка, позабавиться. Я слово свое держу, да и подвал кровью пачкать неохота, – произнес мужик, догадкой опечаленный, да к двери направился, а напоследок приказ подручному отдал: – Оттащи его к куче гнилостной, топором забей, что ли, а как спихнешь, скорей возвращайся!
– Постой, – быстро выкрикнул Чик, – есть у меня к тебе дельце одно… уж шибко выгодное!
– Что еще за дело? – Как и думал воришка, не смог устоять жадина перед соблазном, поэтому не ушел, а, морща лоб, повернулся: – Если ты чудишь, время тянешь иль помилование выпросить вздумал…
– Воля твоя, – перебил хозяина пленник. – Хотел дельце сам провернуть, за тем к тебе в дом и пожаловал. Но коли уж словил ты меня, можешь в долю войти, так оно даже лучше будет, с твоими-то возможностями… Знатно обогатишься, но коль казнить меня тебе важнее, что ж… – пожал плечами Чик, – валяй, одна лишь радость, богатство несметное никому не достанется!
– Что за дело такое, обмануть меня вздумал?! А ну, шустрей говори! – все больше увязая в расставленных вором сетях, начал алчный мужик терять терпение.
– Да я-то скажу, авось ты и одумаешься, – вскинул голову Чик, поскольку не мог развести связанными руками, – да только без ушей чужих… оно так надежней!

Призадумался Налимыч, мыслишки под шапкой зашевелились. Если паренек не куражился и задумка у него выгодная была, то подручным лучше было о том не знать. Прибыльные дела обычно рискованными шибко бывают. Карб у него хоть и долее десяти лет жил, но кто знает, на злато позарясь, и супротив пойти мог. А делиться добычей со слугами хозяину не хотелось. К тому ж, что могло случиться, останься он с пленником наедине? Руки злодея крепко связаны, да и щупал он больно, чтоб мужик его забоялся.
– Ладно, будь по-твоему! Но если время мое попусту потратишь, живьем псам скормлю! – после недолгого раздумья согласился Налимыч, а затем Карбу приказ краткий отдал: – Выйди, но далече не отходи!

Послушался Карб хозяина, на наковальню сплюнул, со злостью на воришку глазищами зыркнул и скрылся за дверью.
– Как ты понимаешь, поведал колдун мне о помыслах твоих, и о сундучке, и о чарах, и обо всем остальном, – не дожидаясь, пока на него Налимыч прикрикнет, быстро затараторил Чик. – Поведал также о том, что только я чары сокрыть способен, вновь сундучок заперев, для того он меня к тебе в дом и послал… сроку дал три дня и две ночи.
– И что?! Неужто ты могущества колдуна лесного да клыков его стаи не убоялся, что мне открыто о том говоришь?! – с недоверием спросил богач. Немногие в ту пору осмеливались воли чародейской ослушиваться, и мелкий воришка из города был явно не из богатырского числа.
– А что мне колдун? – презрительно хмыкнул Чик. – Нет, зверьем управлять он умеет, да только в лесу все сидит и к людям не выходит, поскольку сам боится! Коль злата по сундукам много, ни один чародей не страшен, тем более тот, что в город даже зайти не осмеливается! Вот думал, сундучком завладею, дельце проверну, и если что, не только троих, три сотни охранничков нанять себе смогу… Тогда никакой колдун не будет страшен, пущай, наоборот, он меня боится!
– И это все?! – вопросил Налимыч строго. – Неужто, ты, дурень, думал, что одного такого признания достаточно, чтобы я тебя в долю взял?! С чего мне с тобою, голью перекатной, делиться?! Я больше медяка не подаю, и то не в каждый день!
– Кто из нас дурень, так это ты! – осмелился перейти на крик пленник и так рьяно из пут вырваться попытался, что богатей поверил в искренность его гнева. – Не понял, что ль, что к делу-то самому я как раз еще и не перешел?! А туда ж, встревает поперек слова…
– Не тявкай! – урезонил затрещиной вора мужик. – Дальше давай, но живее!
– Хотел я до сундучка твоего этой ночкой добраться и заказать ему камушки драгоценные. Они такие малюсенькие-малюсенькие, и снести удобно и каждый самоцвет с мешок золотых в городе стоит. Но когда слуги твои меня повязали, а верзила Карб по наковаленке молоточком звенел, пришла ко мне тут мысль, что при твоей помощи дело еще выгодней встанет… мы богаче не только господ, но и самого князя будем!
– Что-то говоришь больно складно! – усомнился Налимыч. – С чего это вдруг ты при помощи моей так разбогатеть сподобишься?!
– Не я, а мы, мы вдвоем, – поправил воришка, – поскольку без тебя и твоего люда у меня ничего не получится. У тебя вон целый день сундук открытым простоял, столько времени чары могущественные были у тебя в услужении, а что с того, где твои сокровища?! Поди, одни ложки да плошки у соседей наворовал да мешков зерна несколько?!
– Чего это плошки?! – обиделся Налимыч.
– Ну, ты на добычу твою дай лишь глазком глянуть, убедиться, насколько она мала да неказиста! Ну, дай поглазеть! Чего ты жадничаешь, я ж связан, я ж ничего не украду… впрочем, там и красть-то нечего!

Обидно стало Налимычу слова такие терпеть, надулся, раскраснелся весь, и уж хотел кулакам волю дать, но только слова воришки про камушки драгоценные уж больно глубоко ему в мысли запали. Видывал он такие камешки несколько раз, но уж больно далеко, на барском платье, и сколь ни пытался усердно сундуку подобные драгоценности заказать, ничего не выходило.
– Ладно, уж, погляди, коль так хотца! – нехотя согласился мужик и дверку в сокровищницу широко распахнул.

Как и думал Чик, сундук волшебный на прежнем месте стоял. Боялся его мужик деревенский с места подвинуть, чтобы ненароком ветхие стенки да крышку не повредить. Вокруг же него россыпи монет были, будто сборщик податей к Налимычу в гости зашел и в подвале деньжата казенные, с округи собранные, на сохранение вывалил. Море медяков жалких, средь них возвышались убого горки серебра да злата. Много богач за день наворовал; из дома не выходя, обобрал, видать всю деревню. Большинство людей за жизнь свою столько монет не видят, да только все равно добычу крестьянскую сокровищем назвать было нельзя.
– Чо лыбишься, замухрышка?! – осерчал Налимыч, ухмылку на губах воровских заметив. – Это я ж сундучком того… еще не освоился, вот и нет тут твоих каменьев!
– И не будет! – заверил Чик, с уверенностью и без страха в глаза тюремщику своему глядя. – Поведал мне лесной житель секрет, что чары колдовские лишь то тебе принести способны, что ты хотя бы раз сам рассматривал пристально да в руках держал. Вот мне, к примеру, самоцветы иногда попадались. Помнится, однажды залез я в дом городского…

Когда речь о деньгах да прибытке заходит, становятся люди алчные не только сообразительными, но и крайне нетерпеливыми. Понял мужик намек и, не тратя времени на выслушивание воровских баек, за ворот пленника крепко ухватился и волоком его к сундуку потащил.
– Эй, потише-потише, дядя! – стенал парнишка, поскольку прогулка такая, хоть и короткой была, но боли причинила много.

Не обращая внимания на жалобы, подтащил Налимыч парня к самому сундуку, бережно открыл крышку и головою пленника внутрь сунул.
– Давай, загадывай камень! Докажи, собака, что не брешешь!

Настало время проверить, верна ли была догадка вора. Колдун ему подобного не говорил, но ведь, с другой стороны, это ж так естественно: нельзя заказать то, чего ты никогда не видывал. Слова, названия, лишь в общих чертах предметы описывают, а для волшебства образы надобны.
От близости голубоватого сияния глаза Чика слезиться начали, но мужик за ворот его крепко держал и хватку ослаблять не собирался. Зажмурился вор и мысленно камушки представил, те самые, что он у писаря городской управы стащил. Купцы приезжие с ним, шельмой, ими за грамоты поддельные расплачивались, а Чик прознал случаем и краденое украл. Долго напрягал голову вор, припоминая точные очертания, но наконец раздалось удивленное «ах», и хватка пальцев на шее ослабла. Открыл парень глаза, а на дне сундука, уже не светящегося, горсточка блестящих песчинок лежала. Грубо оттолкнул пленника Налимыч, а сам в пятерню свою камни сгреб и внимательно рассматривать начал.
– Что-то они какие-то маленькие, неказистые, солидности в них маловато, – налюбовавшись добычей и отправив ее за пояс, изрек богатей.
– Маленькие, – кивнул Чик, – но каждый по серебряку стоит!
– Ах ты, рожа, обманывать меня вздумал! – рассвирепел вдруг мужик. – Ты ж только щас говорил, что на мешок золота потянет!
– Эх, дядя, дядя! – закачал головою вор и позволил себе рассмеяться. – Камушки разные бывают, у господ дорогие водятся: и побольше, и поценнее, но я в дома к благородным никогда не заглядывал. Там, где в городе баре живут, лишь люди Хромого промышляют. Коли чужак вроде меня в угодьях его пошустрит, и дня не пройдет, как в колодках окажется. Так что извиняй, настоящих камней драгоценных я и не видывал, и в руках не держивал, только лишь мелочовку подобную.
– А ежели я в город отправлюсь, деньжат с собой побольше возьму, да охрану надежную… – жаждущий наживы рассудок Налимыча быстро справился с огорчением и принялся усердно возможности просчитывать. – Прикуплю там, в лавке, камушков, в руках их надержусь, да посмотрю на них повнимательней, а потом снова продам…
– Можно, конечно, – кивнул головою вор, хоть Налимыч размышлял лишь вслух и мнения его, вообще-то, не спрашивал, – но только выгода в том малая, риска много, да и хлопотно!
– Ну-ка, разъясни!
– А че тут разъяснять, все ясно как день! – ухмыльнулся воришка, обрадованный, что алчный мужичок попался ему на крючок. – Давай посчитаем, во сколько тебе дорога да охрана встанет! Добавь к тому расходы от купли и продажи, а это двойные убытки! Окромя того, камушки – это те не колосья в поле, не капли водицы, что друг на дружку похожи! Нет на свете двух камней одинаковых, каждый чем-то, да отличается, так что сможет тебе сундук лишь один камень, тот, что ты видел, принести… Так что смотри, просчитывай, но как бы тебе в убытке от сделок таких не остаться! К тому ж в городе не только воры водятся. Вот прознают разбойнички, люди лихие, что ты каменья покупаешь-продаешь и туда-сюда одной дорогой ездишь. Не страшно тебе? Ведь от случайной стрелы ни одна охрана не спасет!
– Правду говоришь, не дело то… – кивнул Налимыч, расстроенный, но не отчаявшийся способ к быстрому и легкому обогащению найти. – Слухи как пить дать пойдут, а пострашней любых разбойничков наш барин да соседушки будут! Как прознают, беды со всех сторон посыпятся: один подати увеличит, в дойную корову меня превратит, дармоед; а другие… другие от зависти хозяйство мое подпалят. Вот как весело живу, вокруг одни мерзавцы! – с печальным вздохом пожаловался на нелегкую судьбинушку богатей.
– М-да, несладко приходится, – поддакнул Чик, хоть и было ему противно. – Тем паче тебе резон план мой выслушать да в долю войти! Могем мы при желании твоем и настоящими сокровищами разжиться, и голов своих под топор палача не подставить!
– Ну, что ж замолк, говори! – посмотрев на воришку с недоверием, изрек мужик.
– Не-а, мил человек, сначала долю мою оговорим! – хитро прищурился Чик. – Я треть желаю от того, что мы с тобой раздобудем. У тебя надо мной власть, да и расходы, труды слуг оплачивать… Я все понимаю, поэтому более и не прошу, но на меньшее не соглашусь, хоть ты меня прям щас режь!

Подумал Налимыч, бороду почесал, образину недовольную скорчил, но все же кивнул. А воришка, не будь дураком, тут же и добавил:
– Вот и ладненько! Верю тебе, поскольку обманывать меня дороже встанет! Дельце не разовое, а для второго захода с другим вором связываться невыгодно! Народец среди нас разный попадается, один часть добычи умыкнуть попытается, а другой и того хуже, в сговор с лихими людьми вступит да тебя под топор подведет.
– Не стращай, говори, в чем дело состоит! – не вытерпел мужик, не любящий от кого-то зависеть, и когда голытьба, плевка недостойная, ему условия ставит.
– Дельце простое с виду, в усадьбу барина вашего ночью залезть, слуг повязать да в сокровищницу проникнуть…
– Да ты что, сдурел?! – рассвирепел Налимыч и, брызнув слюной, отвесил парню затрещину. – Ишь чего удумал! А чего ж к барину, что ж сразу не к князю далеченскому?!
– А ты не ори! Глотку впустую драть каждый дурак горазд! Лучше дослушай! – не испугался парень, а наоборот, в ответ перешел на крик, пыл мужицкий сбив.
– Говори, коль начал, но только учти, я головою рисковать не намерен! – просопел Налимыч, быстро остыв. – И чем глупее твоя придумка, тем ближе твоя задница к клыкам собачьим окажется!
– Я у тебя во дворе наемничков заморских видел, энто хорошо, энто как нельзя кстати! – не испугавшись лютой расправы, уверенно заговорил Чик. – Вот их со мной в усадьбу барскую ночью и отправишь. Барин сейчас в городе с семейством проживает, большая часть добра там, но и в усадьбе довольно ценного осталось, охраны же мало! Мы внутрь хором тихонько прокрадемся, слуг, за зиму обленившихся, без шума повяжем, да и в сокровищницу проникнем! Там я узрю богатства настоящие, руками их потрогаю да оглажу. С собою добра, конечно, возьмем, но многое нетронутым оставим…
– Не пойдет! – покачал головою Налимыч и к двери направился. – И дня не пройдет, как барина слуги оповестят, а там такое начнется… Не хочу я с тобою вместе на дыбе оказаться! Прощевай, паря, к псам в гости те пора!
– Да дослушай до конца, дурья башка, в чем хитрость-то самая важная кроется! Что за глупость, из-за нетерпеливости от счастья своего отказываться?! – закричал вор, да с таким надрывом, что тюремщик его в дверях застыл и снова к нему повернулся.
– Возьмем мы в усадьбе немного, да и то для отвода глаз! – боясь, что страх перед господами имевший Налимыч вновь передумает, затараторил воришка. – Отбери мужичков крепких с десяток да как следует их вооружи! По дороге к усадьбе барской рощица будет, вот там-то вы нас с чужеземцами и встретите. Перебить троих, дело плевое, тем паче что они о замысле нашем не ведают! Когда люди барина да стража из города в погоню пустятся, то лишь три тела бездыханных на дороге найдут. И что им подумается?!
– Что наемники чужеземные созорничали, а те лишь по городам сиживают. Окромя меня, никто из округи сброд заморский не нанимал, – широко заулыбался мужик, наконец замысел вора постигнув.
– Даже соседи твои, верняк, не знают, что латники на службе охранной состоят. За забором высоким ничего не видать, а ты их вряд ли открыто привез! Я ж тебя понял, ты мужик толковый, поводов для слухов не подаешь!
– Дело говоришь! – обрадовался Налимыч. – Повозка крытой была, и о наемниках соседи не ведают, поэтому и погоня не по деревням да лесам рыскать будет, а прямехонько в город отправится… там дознание и казни учинять!
– Часть добра малая у тебя в руках сразу окажется, а там ты меня к сундучку подпустишь, и я вещице волшебной все те драгоценности закажу, что я в сокровищнице барской узрею и в руках подержу. Так вот и получится, что барским было, нашим с тобой станет, и ни слухов тебе, ни молвы, ни топора заплечных дел мастера! А теперь представь, сколько барских усадеб на землях далеченских, сколько домов купеческих да ювелирных лавчонок! Козлы ж отпущения всегда сыщутся, но дела до них нам с тобой нету! Меня не зря Чиком прозвали, дела сложные и на первый взгляд невозможные всегда способ нахожу, как орешки чикать… лишь скорлупки летят! Не придется нам с тобой добро тяжелое таскать да страхом полниться, что подручные обворуют. Достаточно лишь до богатств добраться и руками потрогать!

Понравилась Налимычу затея, заиграли в глазенках прищуренных огоньки веселые, но так уж водится, что люди, в торгах опытные, чувства свои чужакам не показывают. Не искривились губы толстосума в ухмылке радостной, да и слов одобрительных Чик не услышал.
– Готовься, – лишь произнес злодей и тут же за дверью скрылся.

* * *

К чему нужно готовиться и, главное, как, когда по рукам и ногам связан, Чик не понимал, но гадать ему предстояло недолго. Скрипнула вскоре жалобно дверь, и на пороге Карб появился. Недовольство на заспанном лице мужика было явным. Хоть ни слова слуга верный не сказал, но прочел воришка по глазам, что злило тюремщика хозяина решение. Рад был бы Карб ему шею свернуть, но то Налимычем строго-настрого запрещено было.
Нисколечко не боясь, что пленник сбежит иль, чего доброго, с кулачишками на него набросится, развязал мужик веревки, да и от наковальни ногу парня отвязал, правда, ненадолго, поскольку вышел тут же, а когда вернулся, цепь приволок.
«Ишь чего, мерзавец, удумал! Что я ему, пес цепной!» – возмутился про себя Чик, но вслух ничего не сказал, поскольку всякие пререкания бессмысленны были. Не доверял ему пока хозяин, оно и понятно! Остерегался хитрец, не исключал возможность обмана, и что Чик, в подвале оставшись, волю колдуна вдруг исполнить захочет и сундук запрет. Хоть перед тем как повязать, одежку пленника бесчувственного и обыскали, но вор, он и в темнице вор, отмычку ладную смастерить быстро сможет.
Надел Карб на шею парня обруч железный да цепью его к стене приковал. Затем, так ни злого, ни смешливого слова не вымолвив, снова ушел, а когда возвратился, ломоть хлеба большой и котелок с похлебкой принес.
«Расщедрился Налимыч на угощение, значит, и взаправду поверил!» – здраво рассудил вор, жадно на похлебку накинувшись. Горячо было варево да вкусно, жаль только, быстро закончилось. Очистил Чик дно котелка остатками хлеба, рот рукавом вытер да призадумался. Полезли от безделья мысли дурные в голову: «А вдруг просчитался я? А вдруг богач деревенский не настолько жаден да глуп, как я рассчитывал?» Медленно время тянулось, тревога в сердце закравшаяся ни спать, ни заняться ничем не давала. Маялся Чик, маялся, и сам не заметил, как задремал.
Проснулся парень от грубого тычка в бок. Открылись глаза заспанные, а Карб над ним стоит да цепью гремит, ее от стены отстегивая. Дужка крепежная старенькой была, проржавевшей, так что пришлось верзиле помучиться, а как справился, тут же намотал цепь на ручищу да молча пленника к двери и потащил.
В узилище чувство времени теряется, в особенности когда один сидишь и компании для разговора нет. Никак не думал Чик, что ночь уже приближалась, полагал, что лишь к полудню дело движется, а как вытащил его Карб наружу, удивился вор, аж ахнул. Черно совсем небо было, без месяца и без звезд; а вокруг тишина такая, что Чику не по себе стало. Двор был пуст, лишь телега, запряженная кобылкой старенькой, посереди стояла, в окнах дома свет не горел, и даже псы цепные притихли, на чужака не порыкивали. Не так представлял себе парень отъезд на дело лихое, ох, не так, но даже не знал, огорчаться ему или радоваться. Одно утешение, Карб ему долго задумываться не дал. Подтащил слуга Налимыча пленника к телеге, руки и ноги крепко вожжами старыми связал да небрежно, как тюк с пшеницей, на днище его и кинул, а затем шкурами овечьими с головой укрыл. Хорошо было лежать, тепло, только чуток душновато и очень боязно. Не так все шло, как пареньку прежде виделось, и поэтому непонятно было, то ли ему тихо лежать да развязки ждать, то ли вожжи ослабить попытаться и бежать?
И трижды вор вздохнуть не успел, как сотряслась телега от тела возницы грузного да с места двинулась. Хорошо вез Карб, более надобности не тряс, за что и был Чик ему благодарен, хоть и знал, что не о его удобстве пекся Налимыча слуга, а полозья берег. Впрочем, и шкуры теплые не для его согрева были сверху положены, а для того, чтобы не ровен час кто из соседей, бессонницей мучившихся, его случайно не заприметил.
Полчаса ехали, может, час. Незадолго до остановки понял парень, что поездка к концу движется, поскольку съехала телега с большака и по снегу, слегка примятому, поехала. А как кобылка остановилась да Карб овечьи шкуры с него скинул, увидел Чик, что заехали они в небольшую рощицу, как раз ту самую, что между деревней и барской усадьбой находилась.
После темноты кромешной свет костров по глазам резанул, да так сильно, что пленник прослезился и от боли зажмурился. Карб же, времени попусту не тратя и его страданий совсем не замечая, схватил парня за шкирку, приподнял, руки-ноги ему на весу развязал, да и с телеги в сугроб с таким омерзением на лице кинул, будто не человека живого привез, а мешок с дерьмом. Упал воришка в снег и сразу глубоко в сугроб погрузился, отчего хохот вокруг громкий послышался. Поднялся парень, отер снегом лицо да глаза и открыл, смотреть ему куда легче стало…
Рощица уже не была тем тихим, спокойным местечком, каким он ее ранее видывал. Расположился в ней лагерь то ли охотников, то ли разбойников. Вокруг трех костров две-три дюжины мужиков сидело: одних парень во дворе у Налимыча видал, ну а другие и вправду разбоем промышляли, по зову богача из чащ дремучих повылазили, где они в землянках потаенных и норах звериных между набегами на большак отсиживались. Затерялись в море меховых шапок да тулупов доспехи троих наемников, но парень все же заморских воителей заприметил. Особняком они от мужиков держались и похлебкой из общего котла брезговали.
– Ну что, любуешься?! Любуйся, любуйся, то правильно! – раздался вдруг за спиной смешок Налимыча, приблизившегося бесшумно и незаметно, как вор заправский. – Хоть ночка темна и неприветлива, но радуйся ей, как я. Она нашу жизнь поменяет, из босяка в богача тя превратит, а меня, бог даст, хозяином далеченским сделает! У кого деньжата водятся, тому и сам князь в ножки кланяться не брезгует!

Обернулся Чик и узрел рядом Налимыча, но только не обычным деревенским богатеем жадный мужик ему предстал, а другим человеком. Поверх кольчуги блестящей, явно на заказ кованной, сидели ладно на грузном теле доспехи ратные. На голове вместо волчьей шапки сверкал шлем с забралом, аж до губ личину мерзкую скрывающим. На поясе у мужика длинный кинжал висел, а в руке правой, боевой рукавицей до локтя прикрытой, меч острый виднелся.
– Что дивишься? – рассмеялся богач, на дело, как на бой, облаченный. – Ты, что ж, дурья башка, полагал, я всю жизнь в достатке жил? Не-е-ет, милок, сперва и мне приходилось делом лихим заниматься. А иначе нельзя, а иначе достатка не заработаешь! Ох, давненько я лат не нашивал, жмут, паскудные, но ради случая такого пришлось стариной тряхнуть. Ничего, как-нить сдюжу, перетерплю неудобство!
– Ты что ж, пенек замшелый, творишь! – по-змеиному прошипел парень тихо, чтобы люди Налимыча его не услышали. – Ты ж должен был мужичков пригнать после, а не до посещения усадьбы!

На самом же деле сердце в груди паренька от счастья плясало да пело. По его все пока выходило, даже куда лучше, чем он рассчитывал. Налимыч не только всех прихвостней своих на дело ночное отправил, но и сам возглавить налет захотел. Опустел тем временем дом мерзавца, под малым присмотром остался. Поутру легко бы воришке до сундука в подвале добраться, лишь бы ночь перетерпеть.
– Язычок свой поганый за зубищами держи! А то как бы его укоротить не пришлось! – грозно произнес богатей и так быстро острие меча к кадыку парня приставил, что Чик искренне подивился ловкости, которой от толстяка и не ожидал. – Обмозговал я планчик твой, пока ты в гостях у меня отсыпался, – уже спокойно, без злобы, продолжил Налимыч, убрав меч от горла недавнего врага, а теперь уже соратника. – И тут подумалось мне, что замысел хоть и хорош, но все же слабое местечко в нем имеется. И слабо оно настолько, что вся задумка по швам трещит!
– Не доверяешь? Думаешь, обману?! – затравленно произнес Чик.
– Нет, – покачал мужик головою, шлемом прикрытой. – Как раз к те у меня доверие и имеется! Обманывать меня те смысла нет. Вдвоем мы больше во сто крат заработаем, чем поодиночке. А вот наемничков одних с тобой в усадьбу пускать ох как не хочется. Знаю я этих пришлых! Как злато увидят, так хозяину ножом по горлу, да и в бега… Коли бы я так глуп был, что одних с тобой в усадьбу отправил, так они б еще в сокровищнице барской от тебя бы избавились и уж в рощу точно не возвратились! Поэтому все вместе, скопом пойдем, так надежней будет!
– Нет, нельзя! – закрутил головою парень. – Столько народу незаметно прокрасться не сможет, да и слуги, нами повязанные, потом барину расскажут, что не наемники, а разбойники лесные вместе с мужиками налет учинили!
– Эх, парень-парень, молодой ты еще да глупый! – рассмеялся Налимыч и похлопал Чика по плечу, чем вызвал удивление у сидевших у костров слуг. Такой почестью он никого никогда не жаловал. – А мы не будем в усадьбу прокрадываться, мы ее штурмом возьмем! Людишек барина перебьем, а саму, как дело сделаем, запалим! От латников же заморских на месте избавимся, так вернее будет!
– Не-е-е! – замотал головою Чик и со страхом от богача отпрянул. – На душегубство я не пойду, не хочу видеть, как невинных режешь!
– Пойдешь, еще как пойдешь, побежишь! – рассмеялся Налимыч. – Мне услуги вора надобны. Двери сокровищницы, поди, крепкие, их куда быстрее вскрыть, нежели выламывать, а времечко, сам понимаешь, в дельце таком очень дорого! Так что не артачься, паря, и от дельца из-за слюнтяйства не отлынивай! Упустишь удачу, потом локти все обкусаешь! А своевольничать втихую вздумаешь, так глазом моргнуть не успеешь, как повязанным вновь окажешься. Я за тобой приглядывать приказал, и не только Карбушке…

Усмехнулся мужик напоследок Чику, с виду растерянному, пальчиком шутливо пригрозил да к кострам направился, указания последние лиходеям-душегубам раздавать. Принялся бродить вор между телег да волокуш, расстройство и гнев умело изображая, а сам в душе радовался. Не ведал Налимыч и отребье его, что прямиком навстречу смерти своей направляются, в умело расставленную ловушку.
Хоть барин с семейством взаправду в ту пору в городе жил, но добрая часть охранничков его пару деньков назад в усадьбу отосланы были, поскольку со скуки по кабакам да трактирам городским уж больно озорничали. О том богач деревенский не знал; о том лишь людям Хромого ведомо было, которые ограбление хором барских замышляли. От них новость ту Чик и узнал; хоть вожак городских воров его и не жаловал, но отмычки всегда лишь у него заказывал, да и подвигами своими перед вором-одиночкой, независимость ценящим и к его шайке не примкнувшим, похвастаться любил.

* * *

Хороша была барская усадьба, добротно построена и красива, да вот беда, не рассчитывал барин, что мужички вместе с разбойничками лесными на столько осмелеют, что на приступ пойдут. Хоромы барин большущие выстроил, аж не в два, а в три этажа терем получился, прямо особняк городской. По бокам конюшня, домишко для слуг дворовых, хозяйство скотное и прочие постройки ладненько встали. Все хорошо продумано, вот только ворота хлипкие, что удара тарана не выдержат, и заборчик невысокий, через какой перебраться лишь баба на сносях иль пьяный не сможет. Не видел смысла зодчий, двадцать годков назад барином нанятый, частокол вокруг усадьбы городить, рвы копать и прочие военные премудрости сооружать. Хозяин же округи в том со старшим над строителями согласен был. Спокойно жилось в ту пору в средних землях Далечья, вдалеке от границ: от набегов соседей жители убытков не терпели, а крестьяне хоть и бузили частенько, но чтоб барину усадьбу запалить… такого отродясь не бывало. Разве ж мог ведать хозяин округи, что такая история с сундуком приключится!
Быстро добралась банда разбойников до усадьбы. Шагов триста последних лиходеи пешком прошли, в тишине, оружием не бряцая и даже факелами путь не освещая. Как добрались до ограды, так поделилась толпа на четыре равные группы. Это Налимыч так придумал, чтобы сразу со всех сторон на господский дом напасть и чтоб ни один из слуг дворовых да домовых за помощью побежать не смог. Видно, заранее бывший разбойник с подручными своими да дружками из леса план нападения оговорил. Знали лиходеи, что делать, и делали чинно, уверенно, без суеты иль лишнего замешательство, как будто не бандой налетчиков были, а боевой дружиной, в боях кровавых да походах дальних сплоченной.
Окружили лихие людишки усадьбу, и еще до того, как псы сторожевые их запах учуяли, начался штурм, хотя не штурм то вовсе был, а так, развлечение. Кто из мужиков послабже был, через забор перелез, а кто посильней, тот не утруждался, доски ударом дубины выломал и шмыгнул в щель. Слегка замешкался Чик, не то чтобы сбежать хотел, просто побаивался в сутолоке ночной оказаться: вот раздавит толпа, и все планы хитрые насмарку!
Не понравилось промедление парня Карбу, подумалось верзиле, за вором приглядывать поставленному, что струхнул Чик и бежать хочет. Схватил мужик вора за плечи, и что-то про хлипкость поджилок бурча, в брешь забора, дубиной проломленную, его впихнул, а затем и сам пролез, правда, ненадолго…
С дикими криками да воплями, сонную челядь пугая, кинулись разбойнички прямехонько в барский дом. Столпились у входа, поскольку дверь, изнутри запертая, не сразу напору поддалась, да и в узкий пролом далеко не все пролезть умудрились. Те, кто ждать не хотел, ставни дубинами посшибали да в окна полезли. Всполошилась вмиг усадьба, послышался лай запоздалый собачий, завизжали детки с бабами, да внутри кто-то резво забегал.
Ворвались разбойнички в терем с главного входа, да только быстро из окон повылетали: кто мечом напополам разрубленный, кто с топором в груди. Недолго сеча продлилась. Не смогли разбойнички с людьми барина справиться, ведь каждый второй из охранников прежде в дружине иль ополчении служил, и как с оружием обращаться, лучше ведал. Не ожидала банда отпора сурового, казалось, только-только в дом ворвались, а уже обратно, к забору разбойнички в страхе побежали.
«Теперь все ясно! С такой охраной можно и без частокола прожить!» – отметил про себя Чик, видя, как полетели вслед отступавшим копья да стрелы, как выбежали во двор в одних рубахах, но при мечах разъяренные воители барина и вдогонку налетчикам кинулись. Не стал ждать развязки парень, и без того было понятно, чем дело закончится. Не понаслышке знали слуги барские и как чернь бунтующую усмирять и как расправу над разбойным людом чинить.
Вырвался Чик из ручищ обомлевшего Карба, пташкой перемахнул через забор да тут же, не будь дураком, вместо того чтобы к лесу бежать, в снег глубокий с головой зарылся. Долго лежать вору пришлось, пока все не утихло. Хорошо еще, что одежка его, хоть с виду и неказистой, но теплой была, а через снег дышать можно было. Лишь на заре, когда за оградой петухи закукарекали, осмелился парень из прибежища своего выползти. Спала еще усадьба, ночным налетом растревоженная. Только проломы в заборе да кровавые пятна на снегу еще напоминали о том, что недавно произошло. Чуть прошел Чик, на всякий случай крадучись, и увидел возле ворот трупы разбойничков, в три рядка аккуратно положенные. Возле них часовой, опершись на копье окровавленное, дремал, так что ближе подойти да рассмотреть, есть среди убитых грузная туша Налимыча, парень не решился, но то было и без надобности, поскольку дружинники главаря разбойничьей шайки с прочими старшими как-то распознали, да головы, с их мертвых тел срубленные, к воротам усадьбы приколотили. Издалека было заметно леденящее сердцу зрелище. Заприметил парень, слегка прищурившись, среди прочих трофеев и голову деревенского богатея, и вихрастую Карба башку.
Вот и вышла затея хитрая. Заманил юный воришка бывалого лиходея вместе с подручными в смертельную западню, и теперь никто ему помешать не смог бы до сундука бабки Марфии добраться. Радовало то Чика, еще чуть-чуть осталось исполнить наказ колдуна, а там прощай, деревня, и здравствуй, город, где жизнь иная, хоть и более сложная, но все же привычная.
Крепко спали охранники, даже те, кто возле забора дежурил, кемарили, поэтому и не заметили одинокую фигурку в рваном тулупе, по полю от усадьбы в сторону рощи бредущую. Добрался Чик до места ночного становья без хлопот и без злоключений, но вот только ни лошадей, ни телег вокруг костров, наспех затушенных, не увидел.
«Значит, все-таки удалось кому-то от погони скрыться, – пришел к выводу Чик, ничуть не опечалившись. – Но только мне это без разницы, поскольку о сундуке волшебном, окромя Карба да самого Налимыча, никто и не ведал». Не ускорил вор шага, не побежал в деревню изо всех сил, а, наоборот, замедлил, поскольку понимал, что разбойнички, ночью уцелевшие, сейчас в дом Налимыча подались да пожитки его меж собой делят… Не пропадать же добру бесхозному?
Не торопясь, парень брел, шел шагом почти прогулочным, поскольку спешить ему было некуда, а до окончания срока, колдуном отведенного, еще уйма времени оставалась. Ближе к полудню вошел в деревню. Как и ожидал, были ворота домищи богатейского открыты нараспашку. Во дворе ни псов, ни скотины уже не было, лишь повсюду тряпки да мешки опустевшие разбросаны. Сперва похозяйничали разбойнички, а за ними следом и соседи заботливые ручки приложили, растащили все, что лихим людишкам было без надобности. Как последний мужик со двора оглобли унес да кучу штанов старых на тряпки, опустел дом, обезлюдел, как замок проклятый, про которые Чик на базаре не раз байки да сказки слышал.
Ни живой души не встретив, ни на мертвое тело тоже не наткнувшись, спустился вор в подвал, где он прошлый день пленником провел, да открыл дверь в сокровищницу богатея. Тут не выдержал Чик, раскатисто рассмеялся. Унесли мародеры, ворье военной да опальной поры, все: и злато, и серебро с медяками, даже запор дверной от жадности выломали, не тронули лишь то, что самым ценным в подземелье и во всем доме было. Стоял волшебный сундук на прежнем месте, и никто на него, сиротинушку, не позарился.
Посетовав, насколько люди темны да невежественны, взялся парень через силу за работу, поскольку матушка Лень с сестренкой Неохотой его шибко одолели и поспать в уголке теплом вдвоем подговаривали. Нашел вор в куче барахла ненужного, по полу разбросанного, гвоздики подходящие, согнул их быстренько умелыми пальцами да в замочек вставил. Однако прежде чем наказ колдуна исполнить, решил паренек внутрь сундука заглянуть да свечением голубоватым в последний раз полюбоваться. Открыл Чик крышку, и как днище, огоньками блестящее, увидел, посетил его голову соблазн: «Выходит, все зря! Зря я в деревню поперся, да и лишения потом терпел! Не осталось в карманах даже медяков жалких, все люди Налимыча отобрали. А может, мне пару монет золотых сундуку заказать: за труды мои тяжкие? С него ж не убудет!»
Уже собрался вор желание загадать, да только вдруг ему слова колдуна вспомнились. Не возникает ничто из ниоткуда, если в одном месте прибудет, значит, в другом убудет! Тут-то и призадумался парень, а из чьего кармана он золотые монеты добудет? Поделом, если из разбойничьего, а если он труженика какого обворует иль, того хуже, вдову многодетную последних сбережений лишит? Одни становятся ворами от жадности, другие – от безысходности! Первые без разбора у всех крадут, другие в карман бедняка лишь по крайней нужде залезут.
Подумал-подумал Чик, в голове поприкидывал, каков шанс человека доброго, собственным трудом живущего, обобрать, да и не стал рисковать. Лучше уж без медяка единого мыкаться, чем богатею, наподобие Налимыча, уподобиться! Решил не гневить парень судьбу, ведь она ему потом покоя не даст, а правду узнать так и не получится.
Хлопнул в сердцах Чик крышкой, и тут же испугался, как бы от удара сундучок старенький не развалился, затем вздохнул с облегчением: ни крышки, ни стенок шатких он нисколечко не повредил.
Запирать не вскрывать, ломать не строить! На этот раз работа заметно быстрее пошла. Щелкнул Чик дужками замочными да зашевелил ловко отмычками самодельными, благо, что сундучок совсем недавно отпирал, и последовательность поворотов память молодецкая еще помнила. Запер парень сундук, посидел еще недолго рядышком, повздыхал об упущенной возможности обогащения быстрого, да и прочь от соблазна пошел.
Вышел вор из дома, затем со двора да к околице, ежась, побрел. Соседи Налимыча да прочие деревенские жители его, конечно же, видели и подивились, чего это чужак средь бела дня по деревне разгуливает, да еще когда в округе такое творится, но препятствий парню чинить не стали, поскольку из деревни он шел, а значит, и пакостей никаких уже не учинит.

* * *

Путь долгий парню предстоял, до города добраться раньше рассвета следующего дня и не рассчитывал. Брел он не спеша; еле ноги волочил, силы берег. Спать шибко хотелось, проклятущие веки отяжелели и сами собой закрыться пытались, но дремать было нельзя. Смерть тому, кто в дороге пешей зимою заснет, замерзнет на холоде! То и дело моргали глаза уставшие и слезились, что спасу не было, потирал их Чик частенько, и в один такой раз только ладони от глаз отнял, глядь, а он уже не посреди дороги стоит, а в лесу, на той самой поляне, где с жителем лесным беседовал. Так же костерочек горел, так же похлебка вкусная над огоньком булькала, да и колдун никуда не подевался: в той же позе, на том же месте сидел, и на воришку вприщур глядя, уголками губ усмехался:
– Чо встал, глазищами заморгал?! Того и гляди, ресницы поледеневшие отвалятся! Садись к костерку, погрейся да варевце мое отведай! – хитро щурясь, произнес лесной житель да на морозе трясущемуся гостю миску, до краев полную, протянул. – Оно сегодня особливо вкусно, без пересола… удалось!
– Зачем вызвал, пошто путь мой прервал? – боясь смотреть колдуну в глаза, ответил парень, осторожно присел и головой замотал, от угощения колдуна отказываясь.

Горяча была похлебочка, ароматец от нее вкусный шел, да только опасно было то варево есть. Боялся Чик. Уж больно многое ему стало ведомо, а проку с него чернокнижнику уж никакого нет. Справился вор с поручением, исполнил волю человека лесного, а тот его вместо благодарности и отравить мог.
– А куда тебе идти? Что тебя держит в городе или, может, кто-то ждет? – усмехнулся колдун, похлебку из миски обратно в котелок перелив. – Ты ж сиротой уродился и в жизни лишь мыкался! Ни приятелей, ни родных, никого у тебя нет, а дом твой там, где с лежака хозяева не сгоняют!
– Тебе-то что за дело до бед моих? Подсобить, что ль, решил?! Золота, что ль, за услугу отмеришь иль чего другое колдонешь?!
– Нет, колдовать я не буду, – насмешливо хмыкнул повелитель волчьей стаи, – но совет тебе, парень, хороший дам. Не отвечай впредь вопросом на вопрос, злит это людей, и даже если прав, то все равно виноватым станешь! Что же до дел твоих, то хоть это и странным те покажется, но интерес у меня к ним имеется…
– С чего это вдруг?! – огрызнулся воришка, преисполненный недобрым предчувствием, что одним лишь наказом не отделается, что против воли своей в услужение к колдуну попал.
– А с того, мил человек, что деревня, которую ты покинул, давненько уже без знахарки бедствует. Так что ступай и будь в ней целителем!

Что угодно ожидал вор услышать, но только не это! Настолько поразили парня слова колдуна, что он дара речи лишился. Рот широко от удивления открыл, да так и сидел, что ответить, не знал, на ведуна таращился и ресницами обледеневшими хлопал. Однако замешательство обомлевшего собеседника ни в малой мере не смутило человека из леса. Пока парень дивился, тот, варево в котелке помешивая, вещал:
– Дом Налимыча пустым остался, но ты в нем не живи… уж больно приметно хозяйство! Сперва соседи богатея на него не позарятся, но через пару-тройку деньков, когда страх из сердец уйдет, домишко приберут! А вот на избенку покойной бабки Марфии ни у кого в деревеньке вида нет, поскольку и неказиста, и, по их недалекому разумению, проклята, вот там и поселишься! Только с сундуком не медли, сегодня же, ближе к ночи, из подвала его перетащи! Не думаю, что кто-либо тому препятствия чинить стал…
– Да, ты я гляжу, совсем от одиночества ум растерял, – дерзко прервал Чик речь собеседника. – Ты бы на людях чаще показывался! Ну, какой, какой из меня знахарь?! Я вор, с травками возиться не обучен!
– Норов свой уйми, а то гнильцой покрою! Так запаршивеешь, что сам от людей бегать примешься! – утихомирил расшумевшегося парня колдун. – Понятно мне, что ты говоришь, да только я ведун, а не ты, поэтому больше и ведаю! Знаю то о тебе, о чем сам ты и понятия не имеешь! Сиротой ты с малолетства жил и родичей своих не знаешь! Не известно тебе, что и тебе знахарка Марфия совсем не чужой приходилась! Прабабка она твоя, а паскудник Налимыч дядька родной! Так вот и выходит, что хоть и воришка ты, но из древнего рода ведунов происходишь!

Узнав такую новость, еще пуще Чик ресницами захлопал, а в коленях такая вдруг слабость образовалась, что если бы не сидел, то точно бы в снег упал.
– Знания ведуньи не каждому передаются, я те о том говорил! Померла бабка, Налимычу передавать силу не стала, а ведь следующим ты на очереди был! Но вот только хоть и родней ты Марфии приходишься, но не она тебя растила, воспитывала, вот и решили мы с остальными ведунами тебя испытать, прежде чем знания передать! Иль ты что, думаешь, ведуны настолько немощны, что не могут чары разрушить, какие сами и создали?! Да, стоило лишь мне пальцем щелкнуть, сундук сам собой бы закрылся; а коли во второй раз щелкнул бы, то и вовсе пропал! Убедиться в тебе мы хотели! Удостовериться, что непутевым да жадным, как Налимыч гнусный, не окажешься!
– Убедились, решили, а моего согласия, значитца, никто и не спрашивает?! – возмутился Чик да ногою, негодуя, притопнул. – Не мое колдовство дело, не хочу я жизнь коверкать да менять!
– Было бы о чем сожалеть, – рассмеялся житель лесной. – Жизнь твоя не только сера, но и тягостна! По мне бы уж помереть проще, чем такое жалкое существование влачить… Нет, вы только на него гляньте, люди добрые! – обратился насмешник непонятно к кому. – Я ему спасение предлагаю, а он, как девица пугливая, упрямится! Ведь не сегодня, так завтра повесят тебя иль того хуже, на каторгу, смертью медленной и мучительной помирать, отправят. А если и минуешь гнева людского, то холод да голод твой век прервут…

Правду говорил колдун, тяжела жизнь вора; а на каждую монету добытую столько пота и страху приходится, что даже думать противно. Уразумел Чик, что милость ему ведун оказывает, и даже стыдно парню за упрямство свое стало.
– Да я ж, того… ни заклинания прочесть, ни зелья сварить не умею… – произнес Чик робко, дав колдуну понять, что передумал и совсем не против его предложения.
– А сундучок тебе на что, дурья башка? – ухмыльнулся колдун и по голове парня похлопал. – Коль кто из деревни к тебе с недугом каким придет, ты домой его сперва отправь, сошлись на то, что зелье целебное вначале варить надобно, а сам к сундуку ступай, крышку открой да прошепчи в самое донышко, в чем болячка мужицкая заключается. И часа не пройдет, как желанное варево в руках у тебя окажется. Мы, ведуны, новичку всегда помочь рады! Сперва годик-другой сундучком волшебным попользуешься, а там поглядим…
– Что поглядим? – насторожился вор.
– Поглядим, насколько ты способным окажешься! Какие таинства знахарские сам постигнешь, а каким свойствам травок подучить тебя придется!
– Да, но все ж…

Не успел воришка возразить, не успел спросить, что хотел. Своевольный ведун в ладоши быстро хлопнул, а в следующий миг парень уже посреди дороги пустой оказался. По одну сторону дорога в город виднелась, а по другую – околица деревушки. Недолго Чик размышлял, какой ему путь избрать, ведь одной жизнью он уж восемнадцать годков жил и ею вдоволь насытился, а другая неведома ему пока еще была и таинственна. Подстерегало на ней много опасностей: барская немилость, проклятие отцов святых, косые взоры соседей, да и еще многое, чего он пока не ведал.
Жизнь и у воров, и у ведунов по-разному складывается: сегодня в спокойствии и достатке пребываешь, а завтра – со вспоротым брюхом в канаве мучаешься иль горишь на костре. Не ведал Чик, как судьба его дальнейшая сложится, но знал одно: целителей деревенских народ частенько добром поминает, а ворам и при жизни редко кто слово приятное скажет. Поглядел парень на дорогу, в былое ведущую, взглянул на лес, в чаще которого только что беседу судьбоносную имел, а затем повыбрасывал из карманов гвоздики, под отмычки погнутые, да и к околице снова отправился, туда, где его будущее находилось.
Вот уж не думал, не гадал бывший воришка по имени Чик, что когда-нибудь ему деревня милее города станет.

ГОСПОЖА УДАЧА

Много в Далечье у нас былин в народе ходит да сказаний разных. Так сразу и не понять, где – правда, а где – вымысел. Некоторые верят всему, что услышат, есть и такие, кто только собственным глазам верит, а некоторые, как в младенчестве за одну сказку зацепятся, так до старости с ней и живут. Особо верят сказкам девицы молодые. Коль какую девицу бабка в детстве сказками о королевичах заморских развлекала, та и начинает верить в принца на белом коне. Вот-вот должен проехать принц через их бедную деревеньку, влюбиться с первого взгляда в случайно встреченную красавицу да ее тут же и увезти с собой в сверкающий сказочный мир. А того не понимают, глупые, что откуда же взяться принцу в жизни девичьей, коли и отец, и дед, и прадед ее землепашцами были. Сколько зерна не сей, алмазов не пожнешь.
Вот и Аграфена, Петрова дочь, тоже вся в мечтах несбыточных утопает. Девка собой видная, статная, да и на лицо пригожая, многие парни деревенские на нее заглядываются, ан нет, нос воротит. Нехороши ей увальни местные. Тоже, небось, все о принце заморском мечтает – так судачили между собой кумушки местные. Жил недавно в той деревне Афоня по прозвищу Сказочник, жил, пока мужики, меж собой сговорившись, его в войско княжье не определили. Так уж ладно он сказки сказывал, не оторваться. Многих он в деревне родной своими сказками с пути истинного сбил. А уж девки на него все как одна заглядывались, и Аграфена тоже. А как заслушивалась его историями, не передать. Аграфена-то у тетки Афониной, рукодельницы Прасковьи, в ученицах была. Прасковья сказывала, талант, мол, у девки к рукоделию. Наверное, и вправду талант, строгая Прасковья редко кого учить бралась. А пока училась Груня ремеслу, сказок Афониных наслушалась вдоволь. Особо одна ей в душу запала, про госпожу Удачу. Говорилось в сказке о том, как ездит в карете по белу свету прекрасная дама, дарит людям удачу. Мимо кого она проедет да в окошко с улыбкой ласковой выглянет, тому вскоре в работе удача будет. С кем рядом остановится, слово приветливое молвит, тот жди успеха в делах сердечных. А порой случается и вовсе небывалое: госпожа из кареты выходит да в гости к кому-то наведывается. Уж такой человек, к которому гостья распрекрасная пожаловала, всю свою жизнь неудач знать не будет. А если госпожа Удача хлебом-солью не побрезговала, достигнет тот человек высот небывалых, чинов высоких, всю жизнь будет жить в почете да богатстве. Вот какая она необыкновенная, госпожа Удача. Да только где ж бедной рукодельнице госпожу Удачу-то встретить, если день-деньской просиживает она у окошка за пяльцами да коклюшками, только из окна свет белый и видит. Вот когда позавидуешь сестрам своим да подружкам, что в поле с утра выходят. Хоть и тяжел их труд, зато вокруг простор бескрайний, и всяк, кто мимо проезжает, незамеченным не останется. Правду сказать, ни сестрам Аграфены, а было у Петра, кроме нее, еще три дочери, ни подружкам их до сих пор госпожу распрекрасную встретить не доводилось, видать, не ездят шикарные кареты по всеми забытым деревушкам. Даже название их деревеньки – Глухово – само за себя говорит.
Лишь однажды довелось Груне экипаж роскошный увидеть. Сидела девушка, как обычно, у окна, иголкой пальцы колола, что-то не шла у нее в тот день работа, как нарочно, вот она в окошко и смотрела больше обычного. А карета мимо окошка как раз проехала да у соседней избы остановилась, где тетка Прасковья проживала. А за каретой всадники в богатых одеждах, и кони у них – не кони, заглядение! Спешились всадники, один из них, молодой красавец, дверцу кареты распахнул и помог выйти девице сказочной красоты. Груня аж дышать перестала, так боялась спугнуть свое счастье. Птицей вылетела на улицу, побросав свое рукоделие, все нитки второпях перепутав. Да что там Груня, почитай, вся деревня собралась зрелищем небывалым полюбоваться. Всадников-то княжих здесь хоть иногда видали, а уж чтобы роскошная карета с прекрасной дамой в глухомани появилась, такого еще не видывали даже старожилы местные. Только показалось Груне, что уж больно молода красавица приезжая, не старше ее будет. Неужто госпожа Удача может быть девицей юной? Пробралась Груня к крыльцу поближе, хотела дождаться, когда приезжие выходить будут. Может, повезет ей, да упадет взгляд прекрасной госпожи на бедную рукодельницу? А вдруг выйдет и такое везение, что красавица ей слово молвит? Об этом Аграфена даже мечтать боялась, чтоб не спугнуть хрупкое свое счастье. Однако все еще лучше обернулось.
Вышла на крыльцо суровая тетка Прасковья, брови нахмурила, на зевак прикрикнула: «Не балаган вам тут, чего рты-то раззявили? Али руки занять нечем? Племянник ко мне в гости пожаловал, а коли кто из вас ему понадобится, найдет, не сомневайтесь!» После такой отповеди ошарашенные зеваки стали понемногу разбредаться, тетка-то Прасковья молчунья была, говорила редко и голос обычно не повышала. Да и фраза ее последняя прозвучала как-то двусмысленно, умные головы тотчас посетила мысль, что с Афоней они обошлись не лучшим образом, выжили его из деревни, а Прасковья, у которой, окромя племянника, на всем белом свете родной души не было, видать, им этого так и не простила. Афоня-то, если это он, конечно, похоже, в силу вошел, вон с каким шиком появился, как бы чего не вышло. Так подумали мудрецы деревенские да и убраться от греха подальше поспешили. Остались во дворе только всадники приезжие да Груня, прижалась к яблоньке так, что, казалось, слилась с шероховатым стволом, очень уж ей хотелось еще хоть разок госпожой прекрасной полюбоваться. Тетка Прасковья ее, конечно же, заметила, но не рассердилась, а улыбнулась да в дом пригласила. К удивлению великому, Груня и впрямь признала в богато одетом, красивом молодце сказочника Афоню, племянника Прасковьи. А девушка, на королевну из сказок похожая, оказалась невестой Афониной, Василиной. Говорила Василина с Груней ласково, о жизни деревенской расспрашивала. Вначале оробела Аграфена, потом в себя пришла настолько, что осмелилась даже тайком потрогать роскошную ткань нарядного платья у гостьи. Узнав, что Афоня тетку с собой в город забирает, Груня расстроилась, но погоревать как следует не успела. Сделала ей Прасковья подарок просто царский, бедная девушка, которая в жизни подарков не получала, дара речи лишилась. Оставила ей наставница как любимой своей ученице и образцы кружев, что не только по всему княжеству славились, но и за его пределами, и нитки, каких в глуши деревенской не достать; а самое главное – отрез ткани заморской на платье. Ткань та блестела, переливалась и, подобно волне морской, цвет меняла. Груня от нее глаз отвести не могла, а глаза у Аграфены – точь-в-точь ткань заморская. Василина тоже подарок сделала, отколола от своего роскошного платья брошь в виде цветка с самоцветами. Груня такой роскоши никогда и в руках-то не держала, не то чтобы носить.
Уехала тетка Прасковья, осталась избушка заколоченная. Груня свои сокровища домой отнесла, но не все. Нитки да кружева отцу с матерью и сестрам показала, похвасталась, а ткань с брошью спрятала в месте укромном, рассудив про себя, что сестры старшие ни за что не оставят ей такие подарки дорогие, отберут. Они женихов ищут, им наряды нужнее, а Груня все равно дни напролет за работой проводит да о принце мечтает. Было у девушки одно место укромное, еще когда девчонкой бегала, частенько пряталась она в дупле огромного дерева. Дупло было большое, словно комната, и Груне нравилось представлять, что это на самом деле дом какого-то лесного существа, например, маленького лесовичка. Забираясь в дупло, она всегда разрешения у хозяина спрашивала, грязи и беспорядка никогда за собой не оставляла и обязательно приносила хозяину лесного домика какое-нибудь нехитрое угощение. И вот ведь что интересно, никто, даже мальчишки деревенские, пронырливей которых на всем белом свете не сыскать, дупла этого никогда не находили. Правда, Груня никому об убежище своем не рассказывала, но уж если б мальчишки нашли, непременно похвастались бы. Вот там-то и спрятала Аграфена свои сокровища, предварительно, как в детстве, попросив у хозяина дома позволения, да попросив его охранять ее богатство как можно лучше.
Долго еще бурлила все деревня, обсуждая приезд Афони, которого соседи бывшие и признали-то с превеликим трудом. Многие парни молодые, на успех его глядя, в Заполье засобирались, да только полили дожди осенние, дороги размыло, а пока вымостил мороз зимний путь, успели уж и передумать. Зимой куда как приятнее дома в тепле сидеть, чем ловить удачу по заснеженным дорогам, становясь добычей для волков голодных да люда разбойного.
А Груня, по-прежнему сидя за рукоделием, все ждала, когда же ей счастье улыбнется. Хоть и понимала, что невеста Афонина не могла быть госпожой Удачей, но сердцем в это все же верила. Ведь так все удачно сложилось: и девица прекрасная в роскошной карете приехала, и улыбнулась Груне, и поговорила с ней ласково, и даже подарок преподнесла. Ну, неужели после такого сказочного везения жизнь девичья никак не изменится? Дни тем временем текли, похожие один на другой, вот уже и зима заканчивается, а все у Груни по-прежнему. Все чаще задумывалась девушка, глядя в окно, да грустно вздыхала. А тут еще напасть приключилась. Две сестрицы старшие женихов нашли, свадьбы сыграли, после этого матушка с батюшкой всерьез за Груню взялись, не век, мол, ей в девках куковать. Тянула время Аграфена, сколько могла, но понимала, что осталось ей жить в доме родительском самое большее до осени. Как работы в полях закончатся, начнут парни деревенские сватов засылать, а в доме Петровом Груня старшая теперь, сестричка Маня – совсем еще девчонка. «Если в ближайшее время, – думала Груня, – я судьбу свою не встречу, то не произойдет это уже никогда».
Как-то отправился Петр, отец Грунин, к кузнецу местному Михею лошадь подковать. А котомку с продуктами, в уплату приготовленными, как нарочно, дома забыл. Матушка Груню ему вдогонку отправила. Послушно поспешила Аграфена батюшку догонять, хоть особой радости в том и не видела, а подозревала родителей в тайном умысле. Сынок Михея, рыжий Андрейка, с малолетства к ней неровно дышал, все норовил то за косу дернуть, то подножку подставить, то в лужу толкнуть. Вырос Андрейка, а с ним и пакости его «повзрослели». Теперь он не мог пройти мимо, чтобы не обнять девушку да не начать шептать ей на ушко всякие слова глупые, или при всем народе лез целоваться, или во всеуслышание деревни называл ее своей невестой. А то еще был случай, посадил Андрейка, лось здоровый, Груню на дерево высокое да и говорит: «Выйдешь за меня, сниму, ну, скажи, что согласна!» Так и сидела Груня на дереве, боялась слезть, чтобы юбку не порвать, да и неудобно в платье по веткам лазить, особо когда парни внизу стоят, от смеха лопаются. А больше всех Андрейка надрывается. «Как бы, – говорит, – мне эту Грушу достать да скушать». Спасибо, подружка помогла, сбегала за отцом Груниным. Когда примчался Петр дочку выручать, парни все уже разбежались, а Груне удалось кое-как сползти по стволу. Ей же еще и попало. Правда, честно сказать, была и от Андрейки кое-какая польза: в кузнице он отцу с малолетства помогал, кулаки у парня были пудовые, так что остальные женихи, которые на Груню заглядывались, руки распускать побаивались. Несмотря на это, девушке совсем не хотелось появляться около кузницы, где она наверняка встретит Андрейку. Поэтому спешила она изо всех сил, надеясь догнать отца по дороге.
Бежит Груня, торопится, по сторонам не смотрит, даже солнышку, уже совсем по-весеннему пригревающему, не радуется. Вдруг слышит, будто зовет ее кто-то. Огляделась она на ходу, видит, на повороте телега с дороги съехала да колесами задними в снегу увязла. Снег-то уже подтаявший, рыхлый, вот и провалились колеса. Рыжая коренастая лошаденка нетерпеливо ногами перебирает, гривой взмахивает, а рядом стоит старушка в платочке и лошадь уговаривает: «Ну, Ганя, миленькая, ну дерни чуток сильнее, мы и выберемся». Оказывается, вовсе старушка не Груню звала, а с кобылой своей беседовала, которую Ганей звали, вот Аграфене и послышалось: ее в деревне кто Груней кликал, кто Граней. Остановилась девушка рядом с телегой, думает: «Батюшку мне уж все равно не догнать, так хоть старушке помогу. Старушка совсем незнакомая, видать, издалека добирается, да и странная какая-то, кто ж зимой на телеге ездит? Одежонка на ней плохонькая, но на нищенку не похожа, да разве разъезжают нищенки на собственных лошадях?» Подумала так Груня да к старушке поближе подошла.
– Здравствуй, бабушка! – говорит. – Что же ты по снегу на телеге ездишь? До весны еще ждать надо.
– Здравствуй, девица-краса, – обернулась к ней старушка. Поразилась Груня, лицо у нее все в морщинах, нос крючком, губы ниточкой, а глаза молодые, яркие-яркие, синие, будто поле васильковое. – Ты не думай, я на старости лет умом не тронулась. По нужде крайней в путь-дорогу подалась. Домой возвращаться буду уж к лету ближе, так что, сама подумай, какие тут сани? Я уж как-нибудь потихоньку. Да мне и ехать недалеко осталось. Ты мне лучше вот что, девонька, скажи, где у вас в деревне на ночлег остановиться можно, да вот Гане моей подкову поправить не мешало бы.
– Я как раз в кузницу иду, батюшку догоняю, – обрадовалась Груня, – заодно и тебя, бабушка, провожу. А переночевать у нас можешь, матушка с батюшкой никогда странникам в ночлеге не отказывали. Давай я тебе помогу только, телегу подтолкну, что ли.
– Вот и ладненько, – обрадовалась старушка, – давай, девонька, подтолкни.
Груня, положив на телегу свой узелок, сошла с дороги, тут же по колено провалившись в снег, хорошо еще не слишком в этом месте глубокий, и попыталась приподнять задок телеги. И сама вдруг удивилась, как легко ей это удалось. Рыжая Ганя тут же скакнула вперед, и Груня так и не поняла: то ли она подтолкнула телегу, то ли Ганя, рванувшись, выдернула ее из снега как морковку из земли, однако задние колеса телеги вновь оказались на дороге, а с ними вместе и Груня, мертвой хваткой вцепившаяся в перекладину.
– Вот спасибо тебе, красавица, – обрадовалась старушка, – только ноги-то промочила небось? Не простудись, гляди!
– Домой приду, обсохну, – засмеялась в ответ девица, – да мы по снегу бегать с детства привычные.
Неподалеку от кузницы пасся Андрейка, явно Груню караулил. Увидел, что она не одна, скривился с досады.
– Сыночек, – просит его старушка, – кобыле моей подкову бы заменить.
– Тебе бы, карга старая, на печи лежать да кости греть, – пробурчал «сыночек» недовольно, – а ты тута шастаешь, людям беспокойство доставляешь. Иди своей дорогой, чучундра!
Груня, слыша такие речи, краской залилась, так ей стыдно стало за увальня неотесанного, а старушка только головой покачала, усмехнулась да в глаза парню взглянула. Потом Груню позвала и пошли они в кузницу к Михею. Груня на что угодно готова была поспорить, что Андрейка за руку ее схватит или еще какой способ придумает, чтобы остановить да наедине с ней остаться, ведь не просто так он старушке нахамил, разозлился, что Груня не одна. Хорошо, что не поспорила Аграфена, проиграла бы. Парень остался стоять на дороге, будто вкопанный, даже движения не сделал в их сторону, только вид у него был странный, не то удивленный, не то испуганный, словно онемел он разом.
Поздно вечером, когда все Петрово семейство собралось за столом у самовара, рассказала им старушка, которую звали Лукерья, что заставило ее пуститься в дальнюю и небезопасную дорогу.
В деревушке Чернушке, которая неподалеку от Глухова вроде бы расположена, но так неудобно, что и добраться до нее не всегда можно, живет у дальних родственников Лукерьин внучатый племянник Ефимий, внук ее старшей сестры. Чернушка стоит прямо у самой кромки темного, огромного и страшного леса, прозываемого Заповедным. В лесу том разные случаи невероятные происходят, рассказывают знающие люди, что нечистая сила там чудит. Мало кто из людей добровольно в тот лес заходит, разве что по большой необходимости. И в Чернушку окрестные жители по той же причине не слишком любят наведываться, уж больно близко она от леса колдовского. Да и дороги там плохие, зимой все снегом занесено, по весенней распутице и вовсе не добраться, только когда земля подсохнет, так что если кто в Чернушку и наведывался, то в основном летом и в сухую погоду. И обитатели деревни не слишком гостей жаловали, были у них какие-то свои тайны, недаром ведь в народе говорили, что так близко к нечистой силе могут только колдуны да ведьмы жить. А может, просто боялись незнакомцев. А так как жили они сами по себе, то и знакомых в округе у них было немного. Разве что Данила-мельник многих знал, у него-то почти все бывали, но мельница его на реке стояла, не в самой деревне, хоть и неподалеку.

В начале зимы получила Лукерья весточку – неладно в Чернушке. Какое-то несчастье с охотниками местными приключилось. А потом и вовсе связь оборвалась. Вот и пришлось старушке в путь отправляться. Пока еще снег не растаял, есть у нее шанс добраться. Может, успеет мальчонку спасти, к себе забрать, а заодно и узнает, что же там случилось да чем людям помочь можно.
Родители Грунины, Петр с Татьяной, подивились Лукерьиной смелости: сама уже на ладан дышит, а не побоялась в дальний путь пуститься по плохой дороге да еще в такое опасное место. Посмотрела на них Лукерья с усмешкой. «Поздно мне уже бояться-то, – молвила тихонько, – что на роду написано – этого не миновать, а днем раньше, днем позже – разница невелика».
Да только не в Лукерьину пользу судьба распорядилась. Переночевала она в доме Петра, а наутро все ахнули: за одну ночь так потеплело, что дороги сделались непролазными, даже лед на реке потемнел и вздулся. Старожилы аж крякнули с досады, по их прогнозам до такой оттепели было недели две, не меньше, а то и месяц. Никакие приметы не предвещали такой ранней и бурной весны, а приметы народные никогда еще не подводили. Так и пришлось Лукерье в доме Петра задержаться, ну не на улицу же выгонять старушку, в самом деле. Да и польза от нее была немалая. Шустрая оказалась бабка, все успевала: и Татьяне по хозяйству помочь, и с Груней за рукоделием посидеть, а уж историй разных знала не меньше, чем сказочник Афоня, только истории у Лукерьи были все больше поучительные, сказки она лишь иногда рассказывала.
Так прошло две недели, когда после резкой оттепели вдруг ударили не менее сильные морозы, сковало дороги. Засобиралась Лукерья в путь, а родители Грунины стали ее отговаривать, погоди, мол, может, через день снова все таять начнет, завязнешь где-нибудь в лесу, как выбираться будешь? Подождала Лукерья, поддавшись на уговоры, день, другой, мороз все не слабеет, а тут в Глухово и гости неожиданно пожаловали. Шли чернушкинские мужики до соседней деревни тропами, им одним ведомыми. Были они худые, измученные, с запавшими глазами, но радостные, что сумели добраться до соседей. Страшные вещи рассказали сельчанам. Будто бы повадились в их деревню волки по ночам скотину воровать. Охотники местные собрались наказать хищников, пошли в лес, но вернулся только один, весь израненный. Умирая на пороге дома, успел сказать, чтобы все бежали прочь. А куда идти людям зимой с детьми малыми да стариками? Да и хозяйство, опять же, жалко бросать. Так и остались зимовать в деревне, осажденной волками. Даже днем небезопасно было из дома выходить. Только пару недель назад, когда началась оттепель, волки вдруг исчезли.
Выжившие жители собрались на общем совете и решили: собрать в деревне все ценные вещи да отправить гонцов к соседям за припасами. Весна скоро, сеяться пора, а нечего, все запасы съели, да и скотины в Чернушке вовсе не осталось, даже крысы и те разбежались. Времени у гонцов в обрез, пока заморозки, до оттепели нужно успеть обратно добраться. Лукерья тут же к гонцам присоединилась, обрадовались мужики, что теперь у них транспорт
зерна появился. За два дня они не только Глухово обошли, но и в пару ближайших деревень наведаться успели. Соседской беде сочувствовали, припасами делились охотно, от напасти такой никто не застрахован, даже тем, кого колдунами считают, вон как нелегко пришлось. А если соседям не помочь, то и самим, коли беда нагрянет, помощи ждать будет неоткуда. Цен больших не заламывали, а кто посовестливее, тот и просто излишки отдавал, платы не требуя. Нашлось и семенное зерно, и кое-какая скотина. За одним лишь дело стало. Чтобы поля возделывать, лошади нужны специальные, рабочие, сильные. Жители-то в Чернушке за зиму ослабли совсем, не вспахать им землю без хороших лошадей. Продать таких лошадей в Глухове мог только местный староста Прокопий, у него их много было. А так, кто же со своей кормилицей единственной расстанется? А Прокопий, не будь дураком, такую цену заломил, что у мужиков волосы дыбом встали и шапки на затылки съехали. Знает ведь, кровопивец, что безвыходное у людей положение, вот и издевается. Сколь ни пытались его усовестить соседи, стоит Прокопий на своем: «А с какого такого перепуга должен я убытки нести? Я и так уступил, коней продать согласен, а вы ж еще и недовольны?» Опечалились гонцы, и Лукерья вместе с ними. Дольше ездить, искать коней, времени нет, решили уж так возвращаться. Задумалась Груня. Жалко ей стало соседей. Если не помочь им сейчас, не выживет деревня. Она, конечно, и так помогла уже, полотенца вышитые из приданого своего к вещам для обмена добавила, да и батюшка с матушкой в стороне не остались, курицу-несушку отдали да зерна полмешка. Вспомнила тут Груня про сокровище свое, в дереве спрятанное. Нелегко ей было на такое решиться, с мечтой распроститься. Да только в глуши деревенской, видно, не дождаться ей ни принца сказочного, ни госпожи Удачи, так что не пригодится ей сокровище. А если отдаст, людям выжить поможет. Решилась Груня, шепнула Лукерье, чтобы без нее не уезжала, полушубок накинула да к рощице поспешила, где дуб заветный находился.
Добежала Аграфена до своего убежища тайного, как всегда, постучала да разрешения войти попросила и только потом в дупло забралась. Смотрит, а сокровища ее исчезли, нет их там, где оставила. Все вокруг Груня осмотрела, пропали подарки дорогие, видать, нашел кто-то ее тайник. Покатились слезы горькие по щекам девичьим, заволокли туманом очи ясные. Вдруг рядом звук какой-то раздался странный: не то хихикнул кто, не то кашлянул. Оглянулась девица, нет никого. Только хотела перепуганная Груня бежать наутек, как звук повторился да в самом темном углу шорох раздался. Смотрит Аграфена, глазам своим не верит, стоит у стены маленький кто-то, вроде мужичка, в темноте не видать. Хотела красавица приблизиться, но мужичок ее опередил.
– Стой, где стоишь, – недовольно проскрипел он хриплым, словно простуженным, голосом. – Ты вот что мне, девка, скажи, с чего ты реветь-то удумала? Сама же просила, умоляла сокровища твои понадежней охранять, вот я и спрятал их подальше. Небось пословицу знаешь: подальше положишь, поближе возьмешь. А чегой-то ты за ними сейчас-то притащилась? Али прынца уже сыскала?
– А-а-а откуда ты знаешь? – протянула, заикаясь, изумленная Аграфена.
– Мне про тебя все ведомо, – не без нотки хвастовства в голосе ответил мужичок, – я за тобой давно наблюдаю. Что ты думаешь, просто так я тебя к себе в дом пустил? Нравишься ты мне. Только прынца зазря ищешь. Прынцы они один вид красивый имеют, а внутри что – пшик и ничего больше! Ты бы лучше огляделась со вниманием, может, и рядом с тобой кто стоящий есть.
Девушка подивилась про себя, что, оказывается, права она была: дерево это вовсе не Простое, не зря она, значит, каждый раз разрешения спрашивала, с хозяином беседовала да гостинцы оставляла. Хотела было Аграфена спросить, кого ее странный собеседник имеет в виду, но не успела, кто-то ее опередил.
– Это ты, что ли, стоящий, морда кошачья? – внезапно раздался позади Груни грозный окрик.
– А хоть бы и я? – ничуть не смутившись, ответствовал мужичок. – Чем плох-то? Я на ней, может, жаниться хочу, а ты мне палки в колеса? Пришла в чужой дом, да еще и голос повышаешь?
– Да я только в сени зашла, – насмешливо отозвался звучный женский голос, – а в дом-то ты вон даже невесту не приглашаешь, «жаних», так на что уж мне-то надеяться?
– Прости, владычица! – согнулся тотчас хозяин дома-дупла в низком поклоне, да и тон у него сразу изменился, стал ласковым и мурлыкающим, даже голос утратил свою скрипучесть и приобрел мягкие, бархатистые нотки. – Ой, прости, не признал в темноте-то. Сидим мы под землей, как кроты, света белого не видим, ничего не знаем, новостей никаких не слышим, а пред очи твои светлые являться не смеем, пока сама не позовешь. А девица, что, родственница твоя? Так я ведь что? Я ведь с самыми честными намерениями, мы законы уважаем… Проходите, проходите, гости дорогие.
Не успела Аграфена опомниться, глядь, а она уже в светлой горнице, сидит на мягком стуле, атласом обитом, какие, наверное, только во дворцах царских бывают. А ведь поклясться может Груня, что с места не двигалась, ни шагу не сделала из дупла. Знать, дупло и впрямь волшебным оказалось, и хозяин у него непростой. А посередине богатой горницы, прямо перед Груней стоит красивая женщина в усыпанных самоцветами дорогих одеждах; волосы, словно огонь горят, а глаза зеленые-зеленые, как у кошки, яркие и будто изнутри светятся. Подивилась Груня, ни у кого еще она таких глаз необычных не видывала. Стала она дальше красавицу дивную разглядывать: держится та гордо, с царским величием, а на голове у нее корона драгоценная каменьями сказочными мерцает. Смекнула тут девушка, что непростая гостья к хозяину дупла таинственного пожаловала. Вскочила Груня со стула, в поклоне низком склонилась.
– Садись, красавица, – сказал ей звучный голос, – да и ты, морда кошачья, кланяться кончай. Дело у меня к тебе.
Поглядела Груня в сторону, а там стоит человечек маленький: мужичок как мужичок, только росточку в нем Груне аккурат по пояс будет, одет ни богато, ни бедно, похож на крестьянина-середнячка. А вот голова у мужичка и морда самые что ни на есть кошачьи: волосы рыжие, ухмылка хитрая. Глазки умильные, ушки к голове шкодливо прижаты, ну, прямо рука сама и тянется погладить по мягкой шерстке милого котика. Груня-то уж было и руку протянула, да сразу и отдернула, углядев в желтых кошачьих глазах едва промелькнувшую торжествующую искорку. Кто ж их знает, этих жителей лесных. В деревне кота погладить, за ушком почесать – дело обычное, а здесь, может, каждый жест что-то иное обозначает. Наслушалась девушка от Афони сказок и твердо запомнила: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Сперва осмотреться надо, привыкнуть, да и после осторожность не помешает. Руки распускать без особой надобности не следует, любое существо или предмет на твоем пути могут заколдованными оказаться. Да и язык тоже стоит попридержать, чтобы ненароком лишнего не сболтнуть.
Помнится, рассказывал Афоня одну историю про колдуна заморского, в кувшине живущего. Так тот колдун вроде добрым прикидывался, желания исполнял, да только к словам все время придирался. Как только сболтнет человек что лишнее, колдун его слова так вывернет, что тот и не знает, что ему с собственным желанием делать; вроде бы оно исполнено, но так, что пользы человеку немного, а вреда в десять раз больше. Не успела Груня про колдуна как следует припомнить, как вновь послышался звучный голос красавицы лесной, которую хозяин дупла с почтением именовал владычицей.
– Ты ступай, – молвила она негромко, к мужичку с кошачьей мордой обращаясь, – в сундуки свои загляни, подбери там что подходящее да Лукерье отдай вместо… ну, сам знаешь вместо чего, – покосившись на Аграфену, закончила владычица. – А я покуда с девушкой побеседую.
Кошачья морда нахмурилась, всем своим видом выражая неудовольствие, а ее хозяин вроде бы собрался уже и рот открыть, но владычица лишь бровью повела, глядь, а мужичка и след простыл. Груня даже удивиться не успела ни тому, как быстро он исчез, ни тому, что владычице лесной про Лукерью ведомо.
– Ну, что, красавица? – Владычица смотрела на девушку серьезно, без усмешки. – Пойдем, что ли? Дело нам с тобой нелегкое предстоит. Судьбу выбирать всегда непросто.
Груня стояла молча, только глаза на владычицу таращила. Ничего она из сказанного не поняла, а переспрашивать, дремучесть да дикость свою показывать, постеснялась. Куда ей идти надобно с владычицей лесной и, главное, зачем? О чьей судьбе речь шла, да и как ее, судьбу-то, выберешь? У каждого она своя, уж что на роду написано, то и будет. Мечтать, конечно, о многом можно, да против судьбы не пойдешь. Да и владычица небось колдунья. Груня недаром сказки любила, волшебства да колдовства всякого хоть и не пугалась до полусмерти, как многие ее подружки, но понимала, что обычному человеку лучше от всего этого подальше держаться, как дитю неразумному от огня, который яркостью своей привлекает, но в одну секунду погубить может. Да и батюшка с матушкой, поди, ищут ее уже, волнуются.
Усмехнулась владычица лесная, словно все мысли тайные у простушки на лбу написаны были.

– Выпал тебе, девушка, шанс, – строго обратилась к ней царица, – который смертному человеку нечасто выпадает. Ты вот того немногого богатства, что у тебя было, не пожалела, чтобы людей спасти тебе незнакомых. Среди людей далеко не каждый на такое способен. Но это не главное, есть в тебе еще что-то. Ведь совсем еще девчонкой ты дупло Тимофеево нашла. А Тимофей у нас кладезник, клады от глаз людских прячет, никто, кроме тебя, дом его и не замечал никогда, хоть тысячу раз мимо проходил. А ты углядела. Да и только что удержалась, не погладила морду кошачью, а ведь руку уже протянула. Погладь ты его шерстку, я бы сейчас с тобой не беседовала, ты свой путь уж выбрала бы. И рукоделие я твое видела, поэтому знаю, что внутри у тебя огонек волшебный горит, сейчас-то он еле теплится, но в твоих силах его разжечь. И хочу я тебе дать возможность, что одному человеку на миллион выпадает: можешь ты сама свою дальнейшую судьбу определить. Если согласна, то идем со мной, дам я тебе три задания. Сразу предупреждаю, поручения будут нелегкими. Коли исполнишь все три, покажу тебе три варианта твоей судьбы, а ты сама из них выберешь, какой понравится. Если не захочешь поручения исполнять или не сможешь, не бойся, неволить не стану. Скажи два слова: «Хочу домой», и вмиг дома окажешься. А о родителях не волнуйся, они твоего отсутствия не заметят. Ну что, девица, согласна?
– А как же Лукерья? – не удержалась Груня от вопроса. – Что же с ней-то будет, если я ей не помогу?
– Ну что за девчонка! – качнула головой царица, то ли с упреком, то ли с восхищением. – У нее судьба решается, а она о старушонке заезжей печется. Не твоя это сказка, Аграфена. Ты даже не знаешь, во что по неведению влезла. Лукерье ты уже помогла, дальше она пойдет своим путем, а ты своим.
– Я согласна, – с неизвестно откуда взявшейся решимостью сказала Груня.

Девушка торопливо бежала по тропинке, все дальше и дальше углубляясь в темную, пугающую чащу. На эту тропинку ее владычица вывела, велела идти по ней, никуда не сворачивать и, самое главное, назад не оглядываться, что бы позади ни происходило. Спешит Груня и чудится ей, будто попала она в одну из своих любимых сказок. Лес чем дальше, тем темнее, и не различишь, куст ли колючий впереди или зверь какой притаился, или еще того хуже, чудище страшное подстерегает. Ветви деревьев за волосы цепляются, платок стягивают, кидают в лицо колючие льдинки, да еще норовят за шиворот попасть. Кусты ветками будто шевелят: то норовят подножку подставить, то одежду нехитрую порвать. Ветер завывает, словно стонет кто. Страшно. Немного находилось смельчаков в глубь леса Заповедного пробираться, еще меньше назад возвращалось. Но те, кому повезло домой вернуться, ничего про лес этот не рассказывали, ни единого словечка, будто воды в рот набрали. Даже самые брехливые замолкали. Как вечно пьяненький дед Осип, который только и затихал, когда засыпал, про то, как по молодости в лесу Заповедном побывал, ни словечком не обмолвился.
Конечно, бабы в деревне языками про лес этот много чесали, но бабы есть бабы, кто ж их особо слушает-то? Так Груня и не смогла понять, что в их болтовне правда, а что вымысел. Другое дело, сказки Афонины. В них почему-то верилось Груне, а вот почему, она не смогла бы объяснить. В сказках тех колдуны да волшебники были иногда злыми, иногда добрыми, а чаще всего на людей похожими. Когда в хорошем настроении, так могут и доброе что сделать для человека, а уж когда в плохом, лучше им под руку не попадаться. А еще запомнилось Груне, что живут чародеи по своим законам волшебным. Коли законы эти знать и не нарушать, то и навредить тебе существа эти не смогут, потому что запрещено им без причины людям пакостить. А уж если кто из людей законы чародейские нарушит, вот тут и наступает для нечисти раздолье, и невинные люди при том пострадать могут. Беда в том, размышляла Аграфена, шустро перебирая ногами по тропинке, на удивление сухой, несмотря на недавнюю непогоду, что не знают люди законов этих. По незнанию и нарушают их, нимало о том не задумываясь. Погрузилась девушка в свои мысли, даже забыла про страх, что она по-прежнему одна в глухом лесу и ожидает ее впереди что-то неведомое и оттого пугающее. А по бокам тропинки что-то шевелилось, порой слышался то ли шорох, то ли чей-то невнятный шепот. Вдруг ахнула Груня, кто-то ее сзади неожиданно за косу дернул, да так сильно, что она чуть не упала. С трудом удержавшись на ногах, попыталась сделать шаг вперед, да не тут-то было. Держит ее косу неведомая сила, не отпускает. От страха забыла Груня про осторожность, забыла и напутственные слова владычицы, чуть было не оглянулась, чтобы косу освободить. В этот самый миг она почувствовала сильный тычок в спину и, пролетев несколько шагов вперед, шлепнулась с размаха на четвереньки, содрав об обледеневший снег кожу на ладонях и сильно ударившись коленом.
– Вперед иди, глупая! Сказано же было тебе, не оглядывайся! – недовольно пробурчал хриплый низкий голос, смутно показавшийся Аграфене знакомым.
– Хи-хи-хи! – ехидно вторил ему тоненький пронзительный голосок. – Ишь, защитник выискался! Али дел у тебя нет? Везде-то он поспевает!
– А ты, коряга, руки не распускай, – огрызнулся хриплый голос, – пугай как положено!
Аграфена, придя в себя, взвизгнула и от страха вперед по тропинке стрелой полетела, только пятки сверкают да коса длинная маятником раскачивается, по спине бьет. Не помня себя, выбежала она на поляну, прямиком к старенькой, покосившейся избушке-развалюшке, каким-то чудом притулившейся в лесной чаще. Словно старушка брела куда-то по своим делам, присела на минутку отдохнуть да и задремала. Не успела девушка рассмотреть избушку со всех сторон, как дверь сама собой со скрипом распахнулась, словно приглашая Груню зайти. Огляделась девица осторожно: вокруг никого, только лес темный, тропинка аккурат на этой полянке заканчивается, дальше дороги нет. Подумала она, подумала да и с опаской зашла в избушку. Попала Аграфена в горницу, на удивление чистую, светлую да теплую, за столом сидела невысокая, румяная старушка, ерзала нетерпеливо, словно никак на одном месте усидеть не могла.
– Уж думала, не соберешься войти, – визгливым голосом произнесла она в ответ на Грунин поклон. – Стоишь как вкопанная, мнешься с ноги на ногу, вот мне больше дела нет, кроме как тебя тут дожидаться.
Груня подумала, что еще никогда не видала, чтобы вкопанные с ноги на ногу переминались, но промолчала, с любопытством на старушку глядя. Несмотря на тон капризный да голос визгливый, была старушка вполне симпатичной, на чудище лесное никак не походила, да и на колдунью тоже.
– Ну, чего уставилась? Ишь, гляделки вылупила! На мне что, узор диковинный нарисован али цветы на лбу у меня растут? – не унималась старушка.
Груня по-прежнему молчала, думая, что любое ее слово только сильней хозяйку избушки раззадорит. Вспомнилась ей тут тетка Прасковья, что ее рукоделию обучала. Как начнут, бывало, соседки ссориться с ней по какому-нибудь пустячному делу, так Прасковья всегда молчит, только смотрит укоризненно, она это умела. И тетки-склочницы покричат-покричат да и замолкают, что за радость кричать, если скандала не получается?
– Ну, надо же, какая терпеливая, – почти одобрительно хмыкнула хозяйка избушки, утомившись ругать Груню, – считай, первое задание ты, девица, выполнила, через лес прошла, назад не оглянулась. А вот тебе второе, – указала она на стол.
Глянула девушка, а на столе пяльцы лежат с незаконченной вышивкой, нитки разноцветные. А на стене, прямо над столом картина висит, необычная, диковинная: витязь молодой, со Змеем Трехглавым сражается. Змей огнем пышет, а витязь хоть щитом и прикрывается, но уже на одно колено опустился, видать, совсем туго ему приходится. Пригляделась Аграфена к вышивке внимательнее, а она точь-в-точь эту самую картину повторяет, только Змей вышит полностью, а витязь едва начат.
– Закончи картинку-то, – проворчала румяная старушка, – только помни: как сделаешь, так и будет.
Сказала так и выкатилась колобком из избушки, дверь за ней сама собой захлопнулась, в избушке стало тихо-тихо, а Груня все стояла, картину разглядывая, да над последними словами старушки размышляя. Поняла уже девушка, что занесла ее судьба туда, где никто просто так слова не скажет, значит, есть в словах старой ворчуньи какой-то смысл тайный, и чем скорее она его постигнет, тем лучше, иначе до беды недалеко. Только, как Аграфена ни напрягалась, сколько лоб ни морщила, так и не удалось ей понять, о чем ее хозяйка избушки предупредить хотела. «Вот ведь люди, – с обидой думала Груня, робко подходя к столу, – слова в простоте не скажут, все загадками да намеками. А коль ума не хватает разгадать, так что теперь, пропадать, что ли?» Но делать нечего, назвался груздем – полезай в кузов, коль взялась девица поручения владычицы лесной исполнять, отступать поздно. Хотя где-то глубоко-глубоко внутри заскреблась тихой, но назойливой мышкой предательская мыслишка, что стоит только два слова заветных сказать – и конец мучениям. Ни сквозь чащобу лесную больше продираться не придется, ни загадки каверзные разгадывать, ожидая на каждом шагу подвоха. Окажется Груня дома, в привычной для нее комнатушке, у окна, с рукоделием в руках. Будет работать да как обычно в окно поглядывать. И не будет больше в ее жизни сказки, не останется даже робкой надежды, что промчится однажды вихрем через тихую деревушку роскошная карета, и хоть одним глазком удастся рукодельнице полюбоваться на прекрасную госпожу Удачу. Ну, уж нет! Не для того она сюда с таким трудом добиралась, каждой тени пугаясь, от каждого куста шарахаясь, чтобы теперь отступиться. Погнала Груня прочь мышку-мыслишку и решительно взяла в руки оставленное на столе вышивание.
Тут же раздался в тихой избушке страшный грохот, послышались крики, лязг железа, даже как будто жаром повеяло. Зажмурилась Груня со страху, а когда глаза открыла, то увидела вдруг, что картина на стене ожила, будто не картина то вовсе, а окно, и видно сквозь то окно, как бьется богатырь со Змеем. Искры летят во все стороны, испугалась девушка, что избушка загорится, но нет, гаснет пламя, не успев избушки коснуться. Тем временем Змей все наступает, уж и меч богатырский у витязя из рук выбил. Растерялась девушка, как же ей вышивку закончить, если картина движется все время да каждую секунду меняется. Вспомнились ей тут слова старушки ворчливой, и поняла внезапно Груня, что они означают. «Как сделаешь, так и будет», – сказала старушка, значит, не простое вышивание у Аграфены в руках, а волшебное, и судьба красавца-витязя тоже в ее руках. Села она скорее к столу, стала вышивать. Вышивает, торопится, а на стену, на картину волшебную даже и не смотрит, только прислушивается, идет ли еще бой, жив ли витязь храбрый? Сколько времени прошло, не смогла бы девушка определить, так была занята рукоделием необычным. Ей казалось, что уж очень долго она вышивает, хотя иголка птицей летала в ее руках и нити едва успевали сменять одна другую.
Вышивает Груня, а сама размышляет, где же у Змея страшного трехголового уязвимое место может быть. Разве что головы ему снести? Раздался тут крик страшный, вздрогнула девушка от неожиданности и, подняв глаза на картину, увидела, что изловчился витязь, срубил Змею поганому аж сразу две головы. Взвыл Змей, отскочил, пуще прежнего стал огнем плеваться. Витязь к земле припал, щитом накрылся, ему бы в снег зарыться, да от жара страшного и снега-то вокруг совсем не осталось. А когда рискнул богатырь приподняться, ждала его ужасная картина: у Змея на месте каждой отрубленной головы две новые отросли. Вертел ими Змей сначала будто бы недовольно, потом огнем пыхнул и стал над витязем издеваться, мол, видать, холодно служивому стало, огонька маловато, раз о добавке позаботился. Так ты бы, Змей витязю говорит, шевелился пошустрее, глядишь, и не замерз бы, а то на земле стылой разлегся и лежит! Вскочил богатырь, на обидчика кинулся, а Змей от меча увертывается, да знай себе, дразнится. Груня опять над вышиванием склонилась, боясь и на стену посмотреть, и даже подумать о чем-то. Вон как мысли-то оборачиваются. А мысли-то против воли так в голову и лезут. На шкуре у Змея пластины твердые, не пробить их. Разве что… И, занятая своими мыслями, не заметила девушка, как вышивку закончила. Пронзил на вышивке витязь Змея мечом, снизу поднырнув, где чудище больше всего уязвимо. Внезапно стихли звуки боя, воцарилась такая тишина, что собственное дыхание показалось Груне непривычно громким. Подняла она глаза на стену, смотрит, а там опять картина висит, с виду самая обычная. И на картине изображение точь-в-точь совпадает с вышитым.
Громко скрипнув в тишине, снова сама собой дверь избушки лесной отворилась. Осторожно выглянула Аграфена наружу: вокруг ни души, тихо, даже стылый весенний ветер утих, не качает верхушки деревьев, не стряхивает с них заледеневшие комочки снега, не завывает в лесу неведомым зверем. Вышла девушка из избушки, дверь за ней тут же захлопнулась. Стоит Груня в растерянности, куда идти, не знает, спросить не у кого, хоть бы знак, что ли, какой владычица послала, что же дальше-то? Громкое, раскатистое «карр-р-р» раздалось вдруг с ближайшей ели, глянула Аграфена, сидит там большая ворона, глазом на нее хитро косит, голову набок склонила, словно приглашает куда. С некоторой опаской двинулась девушка вслед за птицей, а та пролетит немного, снова на ветку сядет и поджидает, еще немного пролетит и снова сядет да все на Груню косится, словно убедиться хочет, что та за ней идет. Вскоре впереди послышались голоса, не рев чудищ лесных, не завывание ветра, не заунывный скрип деревьев, а обыкновенная человеческая речь, да еще с взрывами хохота. Любопытно стало девице, прибавила она шагу, вскоре впереди меж деревьев показался просвет, ворона еще раз на нее оглянулась, качаясь на широкой еловой ветке, потом на просвет кивнула и, резко взмыв вверх, растворилась в верхушках деревьев. Девушка же пошла в указанном направлении и вышла на большую поляну.
На поляне сидел тот самый Змей, от которого ей удалось спасти витязя, а может, и не тот самый, кто ж их разберет, змеев-то, усомнилась Груня. Но, приглядевшись, решила, что Змей тот, потому что на боку у него была рана, которую в настоящий момент смазывал каким-то снадобьем невысокий, худенький паренек. Правда, у Змея почему-то снова было три головы. Может, все-таки не тот?
– Да не вертись ты, Васька, – прикрикнул паренек, – и так целую склянку зелья на тебя извел.
– Да-а-а, – обиженно сказала одна голова, – бесчувственный ты какой, знаешь, как щиплет?
Две другие головы громко захохотали. Паренек поднял голову и посмотрел на них с некоторым беспокойством.
– Вот-вот, – обрадовано продолжила первая голова, – еще эти две дуры, когда в себя придут, неизвестно. Легко ли заново отрастать, да еще и раздваиваться, а потом опять соединяться? Я бы этой вышивальщице ручонки-то пообрывал… Хорошо хоть княжич трусоват, да и ударчик у него не так, чтоб очень…
– Да, – кивнул парень, – с княжичем тебе повезло, а на девчонку ты зря обижаешься, она-то тут при чем? Она свое задание выполняла, ты свое. Ей, поди, хуже твоего пришлось, ты-то знал, чего ждать, а для нее все это – неожиданность.
Две головы снова захохотали.
– Так-то оно так, – вздохнула разговорчивая голова, – да только обидно мне, почему же она, к примеру, не мне помогла, а именно ему? Ведь что ж в нем хорошего-то?
– Ну, – пожал плечами его собеседник, – люди так уж устроены. Ты для них кто? Чудище страшное, а значит, опасное. Знаешь ведь, какие про тебя в деревнях байки ходят? И детей-то ты крадешь, и посевы огнем выжигаешь, и жертв человеческих каждый год требуешь? Не знают тебя люди, вот и сочиняют разное. А с виду ты грозный.
– А княжич – красавчик, – с ехидством заметила голова.
– В глазах людей, да, – кивнул лекарь, – не дано людям в душу заглянуть, а вся краса его внешняя, казной батюшки-князя созданная.
– Да внешне-то так, самодовольство так и прет, за ним и рожи-то его не видно, – засмеялась змеиная голова, и две другие охотно ее поддержали дружным хохотом.
– Ну, хватит болтать, Василий, – притворно нахмурился собеседник, – а то опять лишнее сболтнешь, потом жалеть будешь. Вон, девушку перепугал совсем. А ты, милая, выходи, не бойся, – не оборачиваясь, обратился паренек к Груне, – что же никто тебе не говорил, что подслушивать некрасиво?
– А уж коль подслушиваешь, – хохотнула змеиная голова, – то прятаться лучше надо!
Груня вышла из-за толстого ствола, прижавшись к которому слушала разговор, и робко вышла на поляну, дивясь про себя, как это парень ее обнаружил, ни разу в ее сторону не взглянув. Что у него, глаза на затылке, что ли?
Робко приблизившись к необычным собеседникам, Груня с любопытством разглядывала их, особо, конечно же, Змея, ведь впервые девушке довелось увидеть его так близко. Прав был лекарь, сказки-то про Змея разные в народе ходили, а вот чтоб живьем чудище повидать, таким жители деревенские не могли похвастать, а если и хвастали, то, скорее всего, врали. По крайней мере, ни от кого еще не слышала Аграфена, как завораживающе переливаются разноцветные чешуйки на спине и боках Змея, как легко передвигается его огромная туша с места на место, даже и не передвигается, а перетекает, словно вода из кувшина в стакан. Как ловко сложены его крылья, если не знать точно, что они есть, их так сразу и не разглядишь. Какие необычные у чудовища глаза, то желто-зеленые, то вдруг в момент становящиеся бездонной, черной пропастью. Да и лекаря внимательный взор девушки стороной не обошел, подивилась про себя Груня, как обманчива внешность его, издали казался он невысоким, хрупким пареньком, а вблизи был почти на голову ее выше, а ведь рост у Груни не так чтобы маленький. Да и пареньком, пожалуй, вблизи бы она его не назвала, хотя и выглядел он чуть старше ее, но уж больно странный взгляд был у лекаря. Глаза его, серые, как небо в ненастный день, словно вобрали в себя всю мудрость мира, смотрел лекарь спокойно, даже чуть печально, словно удивить его чем-то – дело зряшное, не стоит и затевать такого. Только у Лукерьи временами видела девушка такой взгляд, но ведь Лукерья-то бабушка уже, ей положено мудрой быть, а что должен был человек еще молодой пережить, чтобы так смотреть, Аграфена и представить себе не могла. Размышляя об этом, она и сама не заметила, как осторожно погладила кончик змеиного хвоста, оказавшийся в опасной от нее близости. Чешуйки, покрывавшие хвост, были на удивление теплыми, мягкими, точно бархат, и исключительно приятными на ощупь. Тут же вздрогнула Аграфена от оглушительного хохота: две головы Змея дружно заржали, пританцовывая на длинных шеях, тут же на них зашипела третья, правильнее сказать, первая голова, и они, надувшись, примолкли.
– Ну что, красавица? – голос лекаря прозвучал чуть насмешливо. – Насмотрелась? Пора нам с тобой в дорогу, чего ж зря время терять?
Растерявшаяся Груня хотела расспросить обо всем подробно, да, как на грех, все слова у нее из головы вылетели, так и стояла она, беспомощно хлопая ресницами, ну, чучело чучелом! Но лекарь не разозлился, наоборот, даже улыбнулся слегка.
– Вижу, девица, вопросов у тебя так много, что не знаешь, с которого начать. Ну, что могу – поведаю, а о чем не могу рассказать, не обессудь. С первым заданием ты хоть и не блестяще, но все же справилась. Сквозь лес прошла, с тропинки не свернула, назад не оглянулась, значит, пути выбранному следовать будешь и с него не сойдешь. Избушку нашла, зайти догадалась, с Матреной договорилась, значит, есть у тебя и упорство, и смекалка, и терпение. Вторым твоим заданием было сделать выбор, кому помощь оказать, человеку или чудищу лесному. Ты свой выбор сделала.
– Я ошиблась? – тихонько спросила Груня, уже сомневаясь в том, что поступила правильно.
– А то! – хмыкнул Змей, но тут же осекся под строгим взглядом серых глаз.
– Здесь не может быть ошибки, – терпеливо пояснил ее собеседник. – Это был просто выбор, и ты его сделала. Твое третье задание – тоже выбор, но тут ты должна быть очень внимательной, потому что в этом случае твой выбор будет иметь последствия. Ты должна найти нескольких людей, которые нуждаются в помощи, и помочь одному из них. При этом тебе нужно подумать, что будет после того, как получит человек твою помощь, не причинит ли она больше вреда, чем пользы. Этих людей нам с тобой еще найти предстоит, так что пора двигаться.
И, подтверждая слова делом, парень легким шагом направился с поляны в лес.
– А разве он с нами не пойдет? – кивнула Груня, едва поспевая за своим спутником, на оставшегося на поляне Змея.
– Васька-то? Да нет, твоими стараниями ему подлечиться теперь надо. А то бы он, конечно, не отказался нас с тобой до опушки подбросить, все быстрее было бы. А так придется на своих двоих.
Змей тут же закричал, что рана у него пустяковая, так, царапина, а помочь другу он всегда готов, но лекарь был непреклонен. Поклонилась Груня Змею Ваське, попросила у него прощения за рану его, и пошли они из леса выбираться. Правда, надо сказать, что в компании загадочного лекаря идти по лесу было почти приятной прогулкой. Ветки деревьев будто сами собой раздвигались перед ними, не цепляли за волосы, не рвали одежду, не кидали за шиворот колкие льдинки. Сухие прошлогодние колючки с кустов куда-то исчезли, под ногами не было скользко, вокруг царила тишина, как в обычном лесу, еще не проснувшемся от зимней спячки.
Не завывал злобно ветер, не слышалось ни жалобных стонов, ни издевательского хохота. Уже не казалось, что за каждым кустом притаился кто-то громадный и страшный. Вот только двигался ее спутник так быстро, что бедная девушка едва дышала от усталости. Как только она подумала про себя, что больше не сможет сделать ни шагу и сейчас просто упадет, идущий впереди лекарь неожиданно сбавил темп, они пошли намного медленнее. Аграфена наконец-то смогла отдышаться.
– Как мне тебя называть? – спросила она у своего на редкость неразговорчивого спутника, пользуясь случаем.
– Люди Тимошкой кличут, – коротко ответил он и вновь прибавил шагу.
Долго шли они по лесу, не останавливаясь, лишь иногда замедляя ход, Груня потеряла счет времени и не могла сказать, сколько продолжалось их путешествие. Ей казалось, что очень долго, по ее разумению уже должно было смеркаться. Но, когда стволы деревьев неожиданно расступились и перед ними в ледяном великолепии предстала река Велна, выяснилось, что еще совсем светло. Веселое весеннее солнышко изо всех сил пыталось найти просвет между тяжелых, свинцовых туч, усердно подгоняемых стылым, северным ветром, а день только еще перевалил во вторую свою половину.
Около Груниной родной деревни тоже была река, прозывалась Соней, наверное, потому, что катила свои волны задумчиво, почти сонно. Соня была не слишком глубока и не очень широка, разве что в половодье разливалась. Лениво протекая сквозь огромные луга, временами скрываясь под сенью деревьев, Соня, не торопясь, добиралась до Велны и пропадала в ней. А Велна – река большая, говорят, если долго плыть по ней на юг, можно даже добраться до моря. Летом на реке можно увидеть множество лодок, а порой и величественные огромные ладьи с раздутыми парусами и ощетинившимися веслами. Аграфена была несколько раз в прибрежных селах, отец брал ее с собой на ярмарки, где кружева ее да вышивки большим спросом пользовались, но от ее родного Глухова это было далеко, несколько дней пути на телеге. Подивилась девушка, как же это они смогли очутиться у реки так быстро, да еще пройдя пешком через лес.
Долго удивляться ей не пришлось. Впереди у самого берега заметила она согнувшуюся фигурку. Подойдя ближе, разглядела Груня, что это девочка лет двенадцати полощет белье в проруби. Руки у нее совсем красные, а личико посинело от холода. Лед на реке хоть еще и не тронулся, но коварен лед весенний, в любой момент под ногами проломиться может, особенно после недавней оттепели. Пожалела Груня девочку, хотела уж было окликнуть своего спутника, спросить, нельзя ли чем помочь бедняжке, а он и сам к ней обернулся.
– Что, – спрашивает, – помочь хочешь? Кивнула Груня молча.
– А чем ты ей поможешь? – серьезно спросил Тимошка. – Разве что белье за нее прополощешь? Так ей сейчас другая работа найдется, да не легче этой. Ты ж сама в деревне выросла, все о жизни крестьянской знаешь.
Не нашлась девица, что в ответ сказать, голову опустила и дальше за спутником своим поспешила.
Шли они до самого вечера вдоль реки, не заходя в попадавшиеся на пути селения, по накатанной дороге шагалось легко, много народу им по пути встретилось, и у каждого своя беда, у кого маленькая, у кого большая. Нелегко живется люду далеченскому, подумала Груня, кого ни возьми, каждый в помощи нуждается. Да и то сказать, вон, староста их деревенский, Прокопий, разве потащится в дорогу, когда ветер стылый до костей пробирает, да путь ненадежен, в любой момент может грянуть либо поздняя метель, либо ранняя оттепель, и все: непролазными станут дороги далеченские. Не будет пути ни для полозьев, ни для колес, ни конским ногам, ни человеческим. Только большая нужда гонит людей в дорогу в такую погоду да служба подневольная. Как же бедной Груне найти того, кто больше других в помощи нуждается? Ведь помочь-то она лишь кому-то одному может, таково условие владычицы лесной. Занятая своими мыслями, перестала Груня смотреть по сторонам, не заметила, как совсем стемнело, как дорога свернула в лес, и теперь вместо завораживающего взгляд речного простора перед глазами стеной стояли черные стволы деревьев, да и сама дорога больше напоминала тропинку, две телеги на ней точно не разъехались бы. Вдруг идущий впереди Тимофей остановился настолько неожиданно, что Груня с разбегу уткнулась в его спину. Обернувшись, он приложил палец к губам, призывая ее к молчанию, и указал вперед. Впереди сквозь черные стволы мелькали ярко-красные искры, слышалось веселое потрескивание сучьев и доносились негромкие голоса.
– Не пугайся, – шепнул Тимофей, – то не разбойники лесные, обычные путники, которых, как и нас с тобой, ночь в дороге застала. Пойдем попросимся к их костру, ночь скоротать. Ты сама в разговоры их не вступай, только слушай, спрашивать о чем будут, молчи, я сам отвечу. Послушаешь, у кого беда какая, да к утру, прежде чем солнце взойдет, должна решение принять
– А как же я помогу-то? – не удержалась Груня от вопроса. – Ведь, кроме рукоделия, ничему я не обучалась.
– Обучишься, – улыбнулся Тимофей, – если захочешь, конечно. А сейчас все просто, укажи мне на того, кого выбрала. К кому с вопросом обратишься, тому помощь оказать и решила. Все ли поняла, девица? Тогда пошли. И ничего не бойся. С тобой-то уж точно ничего плохого не случится.
С этими словами взял он Аграфену за руку и повел к костру. Идя рядом со спутником, который казался ей все более таинственным, и исподтишка его разглядывая, размышляла она над его последними словами. Может, до чего и додумалась бы, да только времени на раздумье у нее было немного.
– Здоровы будьте, люди добрые, – поклонился Тимофей сидящим у костра, и Груня вместе с ним поклонилась. – Дозвольте у огня вашего погреться, ночь холодную скоротать.
– Присаживайтесь, молодежь, – густым басом сказал в бороду здоровый мужик, чьи могучие плечи плотно облегала латаная-перелатаная старенькая кольчуга, – огонь в лесу, чай, не постоялый двор, денег не запросим.
Остальные выразили согласие по-разному: кто кивком, кто смешком, а кто просто подвинулся, давая вновь прибывшим место у огня.
С любопытством разглядывала Аграфена разношерстную компанию. Кроме пригласившего их к огоньку воина, у костра расположился угрюмый, неразговорчивый крестьянин, завернувшись в дырявый тулуп. Он сидел вполоборота и вроде был полностью погружен в свои невеселые мысли. Княжеский гонец-скороход рядом с крестьянином, казалось, спал сидя. Он лишь слегка приоткрыл опухшие от усталости глаза-щелочки, оценивающим взглядом окинул пришельцев и, видимо, посчитав их достаточно безобидными, снова погрузился в сон, давая краткий отдых своему уставшему и промерзшему телу. К гонцу испуганно жался толстяк в добротном кафтане с окладистой рыжей бородой, по виду купец. Он беспокойно ерзал на лапнике, заменяющем у костра скамейки, и вертел головой, то и дело с опаской поглядывая на мужика в кольчуге. Что же, интересно, погнало пузатого купчину в дорогу одного, без охраны и даже без лошади? Или все при нем было, пока по дороге не ограбили? Кроме того, грелись у костра еще двое нищих оборванцев. Один из них спал, свернувшись клубочком, так что лица его не было видно, и возраст спящего оставался загадкой, разве что по завиткам волос, когда-то бывших светлыми, которые выбивались из-под рваной шапчонки, можно было предположить, что это человек молодой. Второму же нищему, невысокому, тощему, с проседью в жидкой бороденке и темных растрепанных волосах, на месте не сиделось, он приплясывал, потрясая лохмотьями, сыпал прибаутками и громко смеялся, время от времени заискивающе заглядывая в глаза мужику в кольчуге, словно приблудная собачонка, которая очень надеется, что ей кинут кусок хлеба, но в то же время не меньше боится, что получит пинка.
В небольшом котелке над огнем закипала вода, а в руках у сурового воина в кольчуге как раз была краюха хлеба, которую он честно поделил на всех, включая и вновь прибывших. Тимофей тоже в стороне не остался. Из мешка заплечного извлек такую же краюху, а потом, чуть отойдя в сторонку, разгреб снег, накопал каких-то корешков, с кустов окрестных веточек тоненьких наломал да в кипяток кинул. Славный получился отвар, чуть сладковатый, почему-то пах он ягодами лесными, выпили все его за милую душу, только спящего бродягу так и не смогли растолкать. Воин недоверчивый поначалу удивился, стал Тимофея расспрашивать, мол, кто он и откуда, ведун, что ли, так вроде больно молод еще. Тимофей в ответ рассказал, что бабка его известной знахаркой была, пока не померла, а он у нее учился, в травах толк знает, врачевать немного умеет, тем и живет.
После нехитрого ужина повеселели люди, вроде бы по закону, всем известному, должно бы их в сон клонить, ан нет, хитрый отвар Тимофеев им, наоборот, языки развязал. Только Аграфена сидит себе, помалкивает, а остальные, чтобы ночь скоротать, стали о жизни своей рассказывать. Первым начал Тимофей, поведал он печальную историю о том, как любят они с Груней друг друга давно, да вот только родители девушки не хотят ее за любимого выдавать, боятся люди ведунов да знахарей, пугает их все неизвестное да непонятное. А тут еще жених богатый посватался, вот и пришлось влюбленным в бега податься, свое счастье по свету искать. Груня, слушая его, взгрустнула, уж больно похож был рассказ Тимошин на правду, что ее в родительском доме ожидало, коли решит она туда воротиться. Правда, любимого-то у нее как раз и не было, но если бы и был, что бы изменилось? Не вольна девка женихов выбирать, так уж заведено в деревне, хоть и не плохие люди родители ее, а все равно замуж выдадут, ее не спросив. Вслед за Тимофеем поведал о своей беде крестьянин. Нехитрый его рассказ еще больше Груню опечалил. Заплатил он подать князю, да только сборщика налогов в лесу лихие люди ограбили, а может, он и себе добро чужое присвоил, только послал князь сборщиков повторно, а бедняку платить-то уже нечем. Дома у него жена больная да трое деток малых, вот и подался он на заработки, пока его за неуплату в яму не бросили либо, того хуже, на работы княжеские не отправили, тогда жена с детьми пропадут. Замолчал крестьянин, задумался.
Потом скороход о своей беде поведал, доставил он грамоту княжича молодого одному ведуну, а того уж и в живых нет, а княжич на свой вопрос ответа требует. «Мне дела нет, что помер ведун, – кричит, – хоть с того света, а ответ мне доставь, иначе семье твоей несдобровать!» Вот и скитается скороход по свету, ищет ведуна, который бы сумел вопрос княжий прочесть (уж больно мудреными знаками свиток писан) да на него ответить. Только не встречалось ему пока такого. Тут вдруг купец в Тимофея вцепился, плачет, помощи просит.
– Заступись, мил человек, не дай пропасть, – кричит, – изведут меня лихие люди, жизни лишат!

Подскочил тут воин-богатырь, купца легко, будто пушинку, приподнял, от Тимофея оторвал да встряхнул как следует.
– Ты, – говорит, – от жадности своей ума последнего лишился, и жизни лишиться можешь запросто. Не тебе, кровопивец, на помощь звать да о милости просить. От жадности твоей все княжество страдает, а может и вовсе сгинуть!
Замолк купец, только глаза испуганно таращит. А воин, чуть успокоившись, поведал свою историю. В молодости был он слугой князя местного, его лицом доверенным, хоть чинов больших и не имел. Во всех боях закрывал он князя от меча вражьего да стрелы меткой, а вот дом не уберег. Сразила князя на охоте стрела случайная, а может и не случайная, главный воевода князем стал, на вдове его женившись. Много в народе разных слухов ходило, особо когда сынок княжеский малолетний пропал. С той поры уж лет двадцать минуло, сына княжеского никто больше ни живым, ни мертвым не видал. А воину, слуге княжескому верному, пришлось на чужбину отправляться, иначе извел бы его воевода, власть получив. Лишь тогда воротился он, когда пришла весть о смерти воеводы, видно, нечистая совесть не дала ему долгой жизни, да люд в княжестве о здоровье его не молился, о старом князе вспоминая, при котором жизнь гораздо лучше была. Теперь сынок его, Славий, должен престол княжеский занять. Только весточка была воину, что жив настоящий наследник, конечно, лет с тех пор много прошло, но на плече левом у мальца был тайный знак княжеский, пятно родимое в виде птицы диковинной. Каждый из князей с такой меткой рождался, почему, никто не ведает. Чтобы признал народ наследника, одной метки недостаточно, схоронил старый слуга еще меч княжеский, о котором далеко за пределами страны слава ходила. Был тот меч заговоренный, не каждая рука его удержать могла. Не рискнул воин брать такую ценность с собой на чужбину, да и не было у него прав таким оружием владеть, оставил он меч у брата. Много прошло лет, жизнь лучше не становилась, а, наоборот, все хуже и хуже, немало разных невзгод выпало на долю брата, пока он не спился и не стал бродяжкой. А меч ценный хранил он долго, как брату обещал, пока не заложил его купцу за монетку мелкую.
– Прости меня, братушка, – взвыл бродяжка, горькими слезами обливаясь да воину в ноги падая, – подвел я тебя, я и не человек вовсе, а скотина последняя, и жизни я недостоин, да на что она, такая жизнь нужна!
– Кончай причитать, – сурово оборвал его воин, – а эта вот гнида, – кивнул он в сторону купца, – спрятал меч, а где – не сознается, денег требует, да не ту монетку мелкую, что тебе ссудил, а мешок золота, паскуда. Убил бы гада, да меч без него не найти, вот и пришлось с собой тащить. А времени у меня немного, Славий-то со дня на день князем станет, одна надежда, мудрые люди вспомнили обычай древний, если кто княжеством управлять захочет, прав на то достаточных не имея, должен он со Змеем трехголовым сразиться. Не победить Славию Змея, хлипок он, да и трусоват, – презрительно добавил воин.
Опустила Груня голову, пригорюнилась. Вот оно как выходит, помогла не тому, и нет уже у воина времени совсем, а он еще об этом не знает, надеется. Тут вдруг на дороге лесной послышался топот конский, на поляну выехал на роскошном коне тот самый княжич, которому помогла Груня Змея Ваську одолеть. «Вот уж, правду говорят, – подумала про себя девушка, – легок на помине, значит, совесть нечиста». Стоило о нем вспомнить, тут же появился, да не просто появился, а на Тимофея накинулся.
– Ты, – кричит, – смерд недостойный, забыл, что ты слуга княжеский? Я должен один по лесу блуждать, дорогу искать, а ты тут, подлый, прохлаждаешься, чаи распиваешь! Погибели моей хочешь? Приедем, я тебя на воротах вздерну!
И хлыстом на парня замахнулся. Тут уж Аграфене невтерпеж стало, вскочила она, к Тимофею кинулась с криком:
– Я тебе помочь хочу!
– Правда? – спросил Тимофей с улыбкой, ласково глядя на нее внезапно засветившимися серыми глазами. – Ты, Грушенька, не бойся, я за себя постоять могу, да и тебя в обиду не дам. А что я служу у недоумка этого, так то задание мое, поручение владыки лесного. И всех их я здесь собрал не просто так.
Оглянулась тут Аграфена, смотрит, а на поляне застыло все, будто на картине, княжич с поднятым хлыстом, сейчас особо было видно, как глупа его рожа, надо же, а ведь недавно он ей красивым показался, застыл конь, встав на дыбы, даже огонь в костре застыл.
– Так что решай, – продолжил Тимофей, – кому помощь окажешь. Вот тебе монетка серебряная.
Кому ее отдашь, у того все задуманное получится. Так кому же? Может, бедняку, ведь та девочка, которой ты помочь так хотела, его дочка старшая.
– Нет, – покачала головой девушка. – У бедняка монетку отобрать легко, обдерут его как липку, не принесет это ему счастья.
– Тогда кому? Скороходу?
– И ему монетка не поможет.
– Бродяге? Пусть искупит свою вину перед братом.
– Уж если воин купца не запутал, то что сможет бродяга?
– Ты не забудь, монетка-то не простая, уж коль я сказал, что она все задуманное исполнит, так оно и будет.
– Нет, коли так, отдам я монетку воину. Он не для себя старается, для всех. Если у него задуманное получится, и крестьянину жить легче станет, и скороход домой вернуться сможет, и брата своего он простит, да и я перед ним виновата, помогла Славию, хоть и по незнанию, но дела это не меняет.
– Ну, коль решила, будь по-твоему.
Щелкнул пальцами Тимофей перед носом у воина, зашевелился воин, ожил, стоит, с недоумением по сторонам оглядывается.
Протянула Груня ему монетку.
– Возьми на счастье, – говорит.
– Только не вздумай купцу отдать, – добавил Тимофей, – это монетка не простая, счастливая, она тебе поможет меч отыскать. А купчину отпусти, его за жадность неуемную да совесть проданную жизнь и без тебя накажет. А вот тебе еще подарок, – с этими словами подошел лекарь к спящему бродяжке, стянул с плеча его одежонку нехитрую, и предстало их изумленным взорам родимое пятно в виде птицы диковинной.
Вдруг закружилось все у Аграфены перед глазами, замелькало разноцветными пятнами, подхватил ее сильный вихрь, она от страха глаза закрыла, а когда открыла, не было ни леса, ни костра, сидит она в горнице богатой перед зеркалом в красивой раме, а рядом с ней – сама владычица лесная.
– Ну, что ж, девушка, – говорит ей царица, – ты мои задания выполнила, не испугалась, не сбежала с полпути, значит, права я была, что дала тебе шанс судьбу свою выбрать. А теперь смотри.
Смотрит Груня в зеркало, видит родную деревню, себя рядом с Андрейкой, вокруг деток малых. Такой милой показалась ей эта картинка, что защемило вдруг сердечко девичье. И то сказать, кто ж из девиц о простом женском счастье не мечтает, о муже да детишках? Потом пригляделась она внимательнее, нет, не все так гладко, лицо у той Груни, что в зеркале, печальное, а глаза вроде как заплаканные. Моргнула она, сгоняя непрошеную слезинку, а когда вновь на зеркало взор подняла, картинка там была уже другая. По роскошным мягким коврам шла Груня под руку с князем молодым, тем самым, что у костра лесного спал. Хоть и мельком глянула она тогда в его лицо, однако на всю жизнь запомнила.
– Да такого быть не может, – оглянулась она на владычицу, – не стать мне княгиней, разве ж князь женится на простушке деревенской.
– А куда он денется? – усмехнулась рыжеволосая красавица. – Ты ему не только княжество вернула, но, можно сказать, и жизнь спасла. Только ты в зеркало-то внимательнее смотри, не отвлекайся. Пропустишь что, пеняй потом на себя.
Смотрит Груня и, к ужасу своему, видит, что по коврам мягким взошли они на помост высокий, внизу перед ними площадь, полная народу, а на площади казнят какого-то беднягу, палач уж и топор поднял.
– Что же это? – сквозь слезы прошептала Аграфена. – Опять я все неправильно сделала? Не тому помогла?
– Нет, что ты, – успокоила ее царица, – ты все сделала правильно, князь молодой народу своему много добра принесет, и жизнь при нем намного лучше для простого люда станет. Да только показала я тебе ту сторону его жизни, о которой ты забывать не должна. Любая власть на силе основана, хорошо, коль правитель милостив, но он должен уметь и казнить, иначе власть его долго не продлится. И не всегда он может делать то, что хочет, для хорошего правителя долг превыше желания.
Снова смотрит Груня в зеркало. И видит, как к терему высокому подъезжает роскошная карета, к дверце подбегает мужчина, открывает ее с поклоном и подает руку женщине. Выходит из кареты сказочная красавица, а платье ее кажется Груне знакомым. «Ведь это она и есть, – думает про себя девушка, – госпожа Удача. Неужто суждено мне все же ее увидеть?» Тут поворачивается красавица, и, к несказанному удивлению, Груня узнает в ней себя, а в мужчине, подавшем ей руку, Тимофея, спутника ее загадочного, да и платье на ней из той самой ткани заморской, подарка тетки Прасковьи.
– Я – госпожа Удача? – прошептала Аграфена, не веря своим глазам.
– А чему ты так удивляешься? – рассмеялась владычица. – Или думаешь ты, что госпожа Удача одна на всем белом свете? Нет, и у нее помощники да ученики имеются. И к людям она не всегда в роскошной карете ослепительной красавицей приезжает, как в сказках сказывают. К тебе, вон, она старушкой дряхлой явилась на телеге-развалюхе, ты и ведать не ведала, что это за гостья, однако от удачи своей не отказалась.
– Лукерья? – ахнула Груня.
– Лукерья, Лукерья. А теперь вот можешь ты к ней в ученицы пойти. Да и Тимофей за тебя сильно просил. И помогал тебе в пути, хотя у самого дел было немало. Видать, ты ему и правда приглянулась, раз еще девчонкой он тебя в свой дом впускал.
– Неужели Тимофей и есть тот самый хозяин дупла? – поразилась Груня неожиданной догадке.
Нахмурила брови владычица лесная, словно в толк взять не могла, о чем речь. А потом поняла, да как расхохочется, стол с лавками по горнице в пляс пустились, даже гладь зеркальная волнами пошла.
– Ты о кошачьей морде, что ли? – утирая выступившие от смеха слезы, смогла выговорить царица. – Нет, Бориско не хозяин твоего убежища тайного, он лишь присматривал за домом, пока хозяин отсутствовал, а вот Тимофей как раз хозяин и есть. Ну, что выбираешь? – От недавнего веселья на лице владычицы не осталось и следа.
Задумалась Груня. Нелегко от жизни привычной отказываться, да разве не о том она мечтала, сидя у окна за рукоделием, чтобы жизнь ее изменилась?
Права царица лесная, такой шанс одному человеку на миллион выпадает. Закрыла она глаза, подумав, какая картинка первой взору мысленному предстанет, ту и выберу. Да только не увидела ничего из того, что в зеркале было, а вместо этого вдруг будто заглянула в ласковые серые глаза, наполненные светом, показалось ей, что она даже тепло этого взгляда всей кожей ощутила.
– Пойду в ученицы к Лукерье, – выдохнула Аграфена.
– Тогда слушай, расскажу тебе одну быль.

* * *

Жили-были три сестры: все три красавицы, и у каждой особый дар. Старшая, Василиса, была наделена мудростью необычайной и способностью к наукам разным. Средняя, Лукерья, обладала везением, за что ни возьмется, все ей удается, а младшая, Матрена, умела разговаривать и с людьми, и с существами волшебными, и с животными, и даже с растениями. Владыка лесной наделил сестер необычными способностями, но предупредил их, что не должны силу свою во вред людям использовать, также и существам лесным, и всему живому. Иначе щедрый дар станет им не в радость, а в наказание. Но как-то с Василисой беда приключилась. Спасая своего сына, причинила она вред людям. Понять ее, конечно, можно, но закон есть закон, в наказание Василиса должна была отдать своего сына на семь лет тем самым людям, на которых беду навлекла. Теперь судьба племянника Лукерьиного целиком от тех людей зависит, у которых он живет, либо они все вместе выживут, либо все вместе погибнут.

(Именно племянника, не смотри так удивленно, Лукерья его внучком называла, чтобы людей возрастом своим не смущать.) Сама Василиса вмешаться не может, запрещено ей. И жить эти семь лет она должна дряхлой старухой, совсем немощной. Только сестры пришли ей на помощь. Поделили они на троих заклятие, на Василису наложенное, и все три стали старухами, но не настолько дряхлыми, чтобы сил своих лишиться. Правда, Матрена с тех пор ни с кем спокойно разговаривать не может, только кричит да ругается. Дар-то ее вроде при ней и остался, однако добром да уговорами больше можно добиться, чем криком да визгом. Стали и люди, и звери Матрены сторониться, одни растения беседуют с ней по-прежнему, да им-то, бедным, просто деться некуда. С Лукерьиным даром тоже загвоздка. Помогать людям она по-прежнему способна, но вот только не всегда может последствия своей помощи предвидеть. Люди-то ведь разные бывают, в душу каждому не влезешь. Иной человек плачет да на несчастную долю жалуется, а у самого полные сундуки добра. Другой слова красивые говорит, за счастье ближних голову сложить готов, а у самого руки по локоть в крови, и очередное злодеяние замышляет. Случалось и Лукерье ошибаться, недостойным людям помощь оказывать, и еще больше ее дар менялся. Самый верный способ восстановить свой дар для Лукерьи – найти себе ученика достойного али ученицу, смекаешь, к чему речь веду?

* * *

«Ездит в карете по белу свету прекрасная дама, дарит людям удачу. Мимо кого она только проедет, да в окошко с улыбкой ласковой выглянет, тому вскоре в работе удача будет, с кем рядом остановится, слово приветливое молвит, тот жди успеха в делах сердечных. А порой случается и вовсе небывалое: госпожа из кареты выходит да в гости к кому-то наведывается. Уж такой человек, к которому гостья распрекрасная пожаловала, всю свою жизнь неудач знать не будет, а если госпожа Удача хлебом-солью не побрезговала, достигнет тот человек высот небывалых, чинов немалых, всю жизнь будет жить в почете да богатстве. Вот какая она необыкновенная, госпожа Удача», – рассказывает девочка постарше, а младшие слушают ее, открыв рот.
А мимо по дороге бредут случайные прохожие, парень с девушкой, ничем особо не приметные, одежонка на них плохонькая, вид усталый, будто издалека идут. Услышали они сказку старую, рассмеялись да дальше пошли… Им-то, как никому другому, известно, что может госпожа Удача и дряхлой старушкой на телеге-развалюхе пожаловать, да это и неважно, главное – свой счастливый случай не прозевать.

ПРОКЛЯТЫЙ ЛЕС

Не сохранили книги древние многих легенд да былин о ранних годах Далечья. Повествования о былом безвозвратно в Лету канули, но некоторые из них все же до наших дней дошли. Народ их из уст в уста, от отца сыну передавал, дабы потомки мудрость предков помнили. Одна из таких историй совсем коротенькая, скорее притча нежели сказ…
Жил в Далечье отшельник, еще до той поры жил, как люди в бога единого уверовали. Поклонялся он силам леса и считал, что души предков в нем обитают. Умен был и таинства многие ведал, куда там до него деревенским знахаркам! Никого к себе близко ведун не подпускал, но забот сородичей не сторонился, чем мог, помогал. Случится напасть какая, он тут же в деревню придет: то колдовство сотворит, то совет дельный даст. Сколько лет ему было, никто не ведал, но многие поколения его помнили. Раз в три года брал себе отшельник ученика, да только когда молодцы в деревню из леса возвращались, то ничего совсем не помнили. Сколько ни силились чары забытья изведавшие, ничего не смогли поведать соседям; крепко-накрепко позабыли, как они целых три года в лесу жили, да чему их ведун обучал.
Сперва попасть к отшельнику в подручные было почестью, затем наказанием. Не дозволяли люди деткам своим в лес к ведуну ходить, и лишь сирот да чужаков пришлых к нему в обучение посылали. А отказать старику было нельзя, кто бы тогда урожай от засухи уберег, а скотину от хвори? Каждый раз история повторялась: уходил молодец в лес, а в положенный срок возвращался дурень дурнем, ничего из былого не помня. Но однажды пришел ученик в здравом уме и с памятью, чарами не затуманенной. Не одурманил парня ведун и строго-настрого ему наказал людям слова свои последние точь-в-точь, слово в слово передать.
Весь вечер рассказывал молодец, как он таинства лесов, рек да полей постигал, как научен был зверье да птиц понимать. Много диковинок услышал деревенский люд, но самое интересное и важное парень под конец приберег. Когда завершилось его обучение, мог юный ведун не только исцелять, с животиной общаться да дожди вызывать. Научил его отшельник, как костер без дров разводить и как деревья без топора валить; как незримым для глаза людского становиться и как ходить, чтобы ни одну травинку ногой не помять. Узнал ученик все, что учитель ведал, и настал черед испытания.
Связал испытуемого мудрый старик по рукам и ногам, а затем в омут кинул. Справился парень, силой духа одной из вод речных поднялся и воспарил. Но показалось ведуну мало. Не развязав пут, перенес он молодца на поляну да медведя свирепого на него натравил. Не сплоховал и на этот раз ученик, припомнил наставления учителя и зверя взглядом суровым усмирил. А вот третья задачка не по плечу молодцу оказалась. Приказал ведун, явно из ума на старости лет выживший, совсем уж немыслимое: камень в одиночку поднять, да такой, с каким и вся деревня вместе не управилась бы.
Опечалила мудреца немощь его воспитанника. Покачал старик головою и уж руки было поднял, чтобы на горе-ученика, как на всех его предшественников, чары дурмана наслать, да передумал… Заставил он парня лишь науку его позабыть, чтобы тот чудеса творить впредь не мог, но память о жизни в лесу оставил. Напоследок же следующее сородичам просил передать:
«Бесполезны знания без веры, которой не имеешь, бесполезен меч добротный в руке немощной! А вера же не в том состоит, чтобы перед идолами божеств поклоны бить, песни во славу предков горланить да обряды исправно справлять, а в том вера, чтобы в силы свои поверить и то творить, что остальным немыслимым кажется! Не вершатся без веры в себя ни дела малые, ни судьбы людские!»

Уже год с небольшим прошел с той поры, как Чик в деревушке знахарствовал. Принял его крестьянский люд, но, как водится, не сразу. Сначала соседи изгнать самозванца хотели, ведь не помнил никто, чтоб у бабки Марфии внучок водился. Однако бывший вор не сплоховал: кого разговорами запутал, кого кулаком урезонил, привычки прошлой жизни вспомнив, а кому и надобность в себе делом доказал. Легко раны да хвори целить, когда другой за тебя снадобья делает, а тебе лишь до сундучка дойти надобно да желание загадать. Едва зима морозная прошла да весна ранехонькая наступила, как снискал бывший вор у соседей почет и уважение. Правда, вот с девками худо совсем приходилось…
Парень-то молодой, погулять всласть охота, но кто ж со знахарем хороводы водить будет? И уж тем паче, какой родитель позволит дочурке своей о колдуне воздыхать?
Скучно и муторно тянулись дни, один на другой, как братья-близнецы, похожи. Упорно искал Чик себе развлечение, чтоб не затосковать совсем и в город опять не сорваться. Не хватало душе азарта воровского, а рукам умелым дела привычного. Пока соседи пахали да сеяли, тихо было в округе, а хвори с болячками, как назло, людей стороной обходили, и знахарь новый без дела днями просиживал. Подлатал от скуки парень крышу, крылечко новое смастерил да ограду поправил. Понравилось Чику руками работать, уж тешил себя задумкой новый домишко поставить, да только соседи вновь зашептались утайкой, дескать, какой он знахарь, коль дни не в ворожбе, а в трудах мужицких проводит? Считали людишки, что раз колдун, значит, белоручка-лентяй, работой тяжкой брезгующий. В общем, пришлось отказаться знахарю от своей затеи и долгие дни напролет в избенке сиднем просиживать.
Раззавидовался Чик бабке Марфии черной завистью. Легко было покойной прабабке дни в одиночестве коротать, ведь большую жизни часть она сама зелья варила, а это не забава, труд хлопотный. Хоть и висели еще по стенам избы пучки засушенной зелени, хоть и пылились под лавками котелки старые да глиняные черепки с остатками мазей пахучих, но бывший воришка к ним не притрагивался. Не ведал он таинства трав целебных, и некому было его науке премудрой обучить. Впрочем, как знать, быть может, когда-нибудь житель лесной за
просвещение его и взялся б… Теша себя надеждой такой, перебрал Чик все пучки сухие, да запомнив, как растения выглядят, в лес за травою новой отправился. Нарвать, перебрать да высушить – дело нехитрое, на такое любой неуч способен, а когда время обучения придет, у него под рукой запасы солидные будут.
Встал парень как-то раненько, проблуждал до полудня в чаще лесной, да только все зря. Слишком рано пошел: хоть снега давно сошли, но трава нужная еще не выросла. Расстроился Чик, собрался было домой, но тут как-то нечаянно на полянку забрел, где они с ведуном возле костра грелись да разговоры вели. Тихо было вокруг. Мерно раскачивался над костровищем затушенным котелок, дождевою водой наполненный, да и из избы заброшенной ни шороха не доносилось. Лишь старый волк, на крыльце лежащий, которого Чик сразу и не приметил, недовольно порыкивать начал, как старик беззубый тихо заворчал, но гостя незваного трогать не собирался.
Поглядел Чик на зверя хищного впервые по-новому: без страха, с легкой опаской. Тот же фыркнул презрительно, лениво поднялся и, на прощание хвостом чужаку помахивая, медленно прочь побрел, да далеко не ушел: лег на траву молодую под ближайшим деревом, растянулся на земле в струнку и, морду на лапы положив, вновь задремал.
Догадался тут Чик, что ушел ведун, покинул лесную обитель, но не насовсем, вскоре вернуться должен был, поскольку сторожа грозного оставил. А кроме того, понял парень, что волк матерый его за своего принял, и тем, что крыльцо покинул, знак ему подал, дескать, если хочешь, зайди, но только не озорничай, я тут, я за тобой вполглаза приглядываю.
Отвык уже вор в дома захаживать, когда хозяева в отлучке, но раз сторож вроде бы не против, решил все же зайти. Сделал Чик шаг осторожный, затем другой, третий и на крыльце оказался. Волк не только мордой в его сторону не повел, но даже щелочек глаз не приоткрыл.
Избушка оказалась совершенно пустой, в ней даже печки не было, лишь кровать да стол со скамьею… От пыли у парня в ноздрях зачесалось и чих напал. Видно, давненько ведун жилище свое покинул, дней десять назад, а то и раньше. Нечего было внутри смотреть, нечего было взять, окромя грязной ложки да миски с остатками похлебки, над которой даже мухи кружить брезговали. Вот только на кровати ворох свитков берестяных лежал. Подошел Чик, взял один осторожно, на дверь косясь, как бы волк не насторожился такому бесчинству и на него не набросился. Однако зверюга лесная на пороге не появилась, значит, можно было свиточек и развернуть. Зашуршала береста старая, во многих местах потрескавшаяся, глянул Чик на грамоту и ахнул… Рисунки там были, рисунки растений, которые он этим утром собирать подался, а также надписи мелкие, где какие травки растут и в какое время их появления ожидать надобно. Подтвердилось предположение парня, рановато он в лес заглянул, поскольку самая ранняя травка, соковица, лишь дней через двадцать из-под земли появится.
Сгреб Чик все свитки в корзинку и с опаской за порог ступил. Все еще побаивался бывший вор, что на него сторож клыкастый набросится, но напрасно привычка из прошлого ему душу терзала. Волчина хоть глазищами желтыми на него пристально и таращился, но не бросился, даже вслед для порядку не зарычал, а как знахарь поляну покинул, так же лениво с травы поднялся и на крыльцо, где прежде лежал, перелег.

С тех пор нашел себе Чик занятие достойное, за каким не только дни уже недолгие, но и ночи темные коротал. Как будто знал прежний хозяин, что новичок в знахарском деле к нему в гости пожалует, будто специально оставил хитрец для него свитки, все как один о растениях лесных. И вот что странно, чему не раз Чик дивился: были они словами простыми написаны да нынешними буквами, а не уже давно позабытыми знаками, какими древние предки дальчан письмена составляли.
Обучение быстро пошло, благо, что никаких премудростей, уму обычного человека не понятных, в свитках не было. Сперва узнал Чик, где какая трава произрастает и когда ее собирать надобно, чтобы она силу целебную в себя набрать успела. Затем постиг новичок-знахарь и правила засушки, которых, как ни странно, довольно много оказалось. Это лишь сено сушить просто, на солнце разложил и жди, пока лучи жаркие свое дело сделают, да не забывай от дождя укрывать. А тут целая наука! Каждая травка целебная особенность имела: одни пересушки боялись, другие, наоборот, сок природный из себя изгнать должны были, но не сгнить и не истлеть. Не один пучок испортил парень, прежде чем с делом, казалось бы, простым справился.
За трудами нескучными быстро весна с летом пролетели, да и приход осени промозглой Чик заметил, лишь когда похолодало да дожди пошли. Народец деревенский к тому времени как раз урожай собрал, страду удачную бурно отпраздновал и, как водится, хворать начал. Вспомнили соседи о знахаре и к нему в избу зачастили: у кого зубы разнылись, кто от головы дурной маялся да от пристрастия к медовухе крепкой никак избавиться не мог. Средь свитков, ему ведуном оставленных, нашлось несколько рецептов простеньких, так что не все зелья теперь Чик сундуку заказывал… некоторые сам варил, да они у него лучше чужих получались.
В конце осени по первому снегу отправился молодой знахарь снова в лес. Хотел ведуну бересты, уже наизусть выученные, вернуть, да если тот из странствия своего уже возвратился, сердечно за науку и поблагодарить. Однако опоздал парень, появлялся в жилище своем ведун, да, видимо, вновь ушел. Избушку по-прежнему волк сторожил, а на кровати, медвежьей шкурой прикрытой, уже совсем иные свитки лежали: одни древними знаками написанные, а другие с разъяснениями, какая нынешняя буква какому старому символу соответствует. Понял знахарь, что нелегкий труд ему предстоит, но времени, к счастью, было у него предостаточно. Наступала зима, а в холода чем еще заниматься? По снегу в лес за травами не пойдешь!

* * *

За окном вьюга мела да ветер сердитый завывал. Ярко горела лучина в избушке молодого отшельника. Уже ночь на дворе, а Чик все сидел за столом, хлеб, с ужина оставшийся, пожевывая, и письмена древние разбирал. Попался ему свиток один, уж больно трудный, в южных землях Далечья писанный, а у южан завитки да загогулинки особо замысловатыми были. Тяжко приходилось парню с непривычки их различать да в тайный смысл вникать, но так интересно, что он счет времени совсем потерял. Вскоре уж первые петухи пропеть должны были, а знахарь еще и не ложился. Вот правду говорят, ученые люди не от мира сего!
Уже большую часть письма осилил знахарь, до конца совсем чуть-чуть осталось, когда палец его вдруг на месте застыл и по бересте замусоленной водить перестал. Почуял Чик чужака, сам не ведая как, но почуял; точно знал, что кто-то возле избушки бродит, да внутрь зайти не решается. Ночной гость да еще зимою вряд ли на угощение иное, чем топор иль оглобля, рассчитывать может. Только тати презренные да лиходеи лесные возле домов чужих в потемках шастают да в окна заглядывают.
Взял с полки знахарь колун, возле себя на стол положил да в ожидании замер. Рано или поздно надоело бы гостю незваному на морозе стынуть, в дом ломиться бы стал. Самому же дверь открывать у Чика охоты не было. Недолго ждать пришлось, дал знать о себе чужак, но не кулачищами по доскам дубовым забарабанил, а когтями заскреб и жалобно заскулил. В тот же миг все собаки по соседству проснулись и так громко залаяли, что завывание вьюги перекричать умудрились. Почуяли блохастые, что собрат лесной в деревню пожаловал.
Быстро вскочил Чик да дверь отпирать кинулся. Почуяло сердце парня неладное и не ошиблось. На крыльце, снегом совсем занесенном, волк раненый лежал. Да не просто волк, а тот самый, что избушку ведуна лесного стерег. Парень его сразу признал, хоть для людей все волки на одно лицо, точнее морду…
На правом боку у хищника рубец от меча кровоточил, да такой большой, что в жизнь зверюге его не зализать. Жизнь тело звериное еще не покинула, но и едва теплилась. Подивился Чик, как волк до него с такою раной дополз, но мешкать не стал, взял зверя умирающего на руки и в избу понес. Едва тело бесчувственное в тепло попало, как кровь из раны еще пуще хлынула, весь стол залила. Исцелять толком знахарь начинающий не умел, но все, что смог, сделал: кровь остановил, рубец очистил да перевязал. Затем опустился на скамью и призадумался. Не просто так четвероногий слуга ведуна к нему в гости пожаловал, видно, случилось что-то неладное с хозяином, и рана рубленая являлась лучшим тому подтверждением. В непогожую зимнюю ночь добрые люди по лесу не шатаются, тем более при мечах…
Не знал Чик, что делать: то ли возле волка бесчувственного сиднем сидеть, страдания его облегчая, то ли в лес, к избушке ведуна отправиться, то ли соседей на подмогу кликнуть. Подумал-подумал парень, почесал лоб да наконец-то решил в дорогу отправиться. Как он соседям бы объяснил, куда он их в лес ведет? Да и рассказав о пристанище лесного жителя, лишь бы беду на голову его накликал. А волк… а что волк? Повезет – выживет, исцелить зверя раненого парень все равно не мог, слишком мало знал.
Оделся знахарь потеплее, благо за год одежкой добротной разжился, да и отправился в лес, помочь не помочь, но хотя бы узнать, какая беда у жилища ведуна приключилась, какой гость нежданный пожаловал… Хоть раннее утро наступило, а вьюга все буйствовала, не сдавалась. Ветер с ног парня сбивал и все в сугроб опрокинуть пытался, но Чик решения своего не изменил, домой ни с усталости, ни со страху не возвратился. Долго парню до опушки лесной добираться пришлось, в чистом поле ветер особую силу имеет, есть там простор, где порезвиться. Трудно человеку против него идти; трудно и очень неприятно, когда мороз щеки терзает, а ледышки мелкие в глаза попасть норовят. Несмотря на тулуп добротный да на шапку теплую с варежками, застыл Чик и сильно ослаб, так что, как только до леса добрался, сразу за дерево спрятался и отдохнуть присел.
Разгулялась что-то непогодка, столбы снежные аж меж деревьев по чаще кружили, что большая редкость. Однако Чик уже не тем неучем-воришкой был, каким год назад из города пришел. Нашел знахарь быстро местечко тихое, куда для отдыха перебраться, где ему ни ветер стылый, ни пурга снежная не страшны. Посидел, отдохнул чуток да и дальше пошел, благо, что лес уже хорошо знал и дорогу к избушке отшельника найти мог. Трудно было брести, не только вьюга мешала, но и сугробы, казалось, за последние дни раза в два, не меньше, выросли. Пробирался Чик по колено в снегу, а порой и по пояс в белую массу проваливался, но все же с дороги не сбился. Когда же к поляне ведуна приблизился, тут же почуял неладное. Едва голоса чужаков послышались да тени их меж деревьев мелькнули, упал знахарь ниц и из последних сил в сугроб с головою зарылся, лишь маленькую щелочку для глаз оставил, чтоб за пришлыми наблюдать.
Предстало слезившимся глазам парня и странное, и страшное зрелище. Избушки отшельника уже на поляне не было, от нее лишь головешки остались; а возле костра, от ветра перевернутым набок столом прикрытого, пятеро чужаков полукругом сидели да между собой речь вели, которую Чик из-за воя ветра не расслышал. Инородцы то были, воины из заморских земель, да, похоже, очень уж дальних. Ни на княжих дружинниках, ни на барских охранниках парень таких доспехов диковинных не видывал, да и наемники, что из соседних королевств в города далеченские стекались, таких лат тяжелых, как будто из куска скалы цельного вырубленных, не нашивали. Непривычно выглядели одеяния ратные, странным показалось притихшему парню и оружие – громоздкое, массивное, каким разве что кузнец, к тяжести молота приученный, орудовать бы смог. Но больше всего подивился Чик, что один из гостей непрошеных не только брони, но и одежды совсем не носил.
Гордо восседал возле костра богатырь почти двухметрового роста. Не страшны были телесам могучим его ни ветер, ни холод, как будто вовсе чужак их не чувствовал. Вешал он соратникам что-то своим и в бороду нестриженую, что до пупа доходила, время от времени лыбился. Раскраснелась кожа воителя грозного, но рябью озноба не шла, и дрожь по членам не бродила. На руках и груди богатыря-иноземца столько шрамов рубленых было, что не сразу Чик узор приметил, который лентой сплошной от кисти правой руки через грудь до плеча левой руки шел.
О безумном чудачестве иноземных воителей всякие рисунки на коже себе вырезать да иглой наносить Чик еще в городе от наемников загулявших слыхивал, но ни разу не видел узоров таких. Крючки и загогулинки прорезанных линий не в рисунок, а в строку письма сходились. Напряг знахарь зрение, пригляделся повнимательней, и вдруг почудилось ему, что он символы отдельные различать начал. Были они схожи с древними письменами даль-чан: нет, не один в один, но все же много общих черт имелось. Вот знак Небес, но только набок перевернутый да без двух пересекающихся линий; вот символ души, рядом с ним обозначение плоти, оболочки телесной… еще несколько неразборчивых значков, а в конце… в конце символ великого жертвенного дара начертан. Призадумался парень, от созерцания трапезы у костра отвлекся и понять силил, что же узор на теле чужака обозначать мог. Язык предков давних сложным был, он не на азах, а на символах основан. Чтобы смысл надписи понять, должен был знахарь в голове правильную последовательность образов выстроить. Перебрал Чик с дюжину вариантов возможных, все было не то – бессмыслица на бессмыслице получалась, но в конце концов складная фраза у него все же вышла: "Во славу богам, душу и тело боям отдам!"
Построить фразу – полдела, нужно ее еще и понять, истолковать так, чтобы до скрытой сути добраться. Все воители, все ратники жизнью своей в боях рискуют, да и в помыслах у них одни сражения. «Зачем вожак иноземцев вырезал на теле своем символы, и давала ль та надпись способность чудесную холода не ощущать?» – тщетно, но упорно размышлял Чик до тех пор, пока не подвергся внезапному нападению. Кто-то, а может, и что-то быстро стянуло с его ног валенки и крепко впилось в мгновенно почувствовавшие обжигающий холод лодыжки. Обладавший нечеловеческой силой таинственный враг резко потянул его на себя и поволок… прямо через сугроб волоком по стылой земле да померзшим кореньям.
Пытался знахарь бороться и из хватки когтистых лап вырваться, но куда там, лишь ноги в кровь разодрал. Хищник так быстро его под сугробом тащил, что пальцы от мороза скрюченные ни за что уцепиться не поспевали. Рот же парня тут же снегом забился, что он даже вскрикнуть не мог, впрочем, оно и к лучшему. Вряд ли иноземные воины обрадовались бы его появлению, и уж если от зверя диковинного и спасли бы, то уж точно сами добили. Тем, кто темные дела тайно творит, глаза и уши чужие без надобности! Эту науку бывший вор хорошо еще в бытность горожанином запомнил.
Протащило чудище или зверь жертву свою под сугробом да в нору просторную заволокло. Только тут смог Чик оглянуться и морду страшную своего обидчика узреть. Клыкастая, мохнатая предстала пред парнем образина рычащего медведя. Слюна из пасти зловонной капала, отчего у Чика еще сильнее поджилки затряслись. Не на шутку испугался знахарь, но голос человеческий, вдруг из-за спины шатуна раздавшийся, его успокоил:

– Не боись, дружище, Потапыч не тронет! Мною он из спячки поднят, а перед тем, как за тобой послать, я его, чем мог, накормил.

Огляделся парень быстро, а нора звериная совсем не норой оказалась, а потайным убежищем, что от глаз сторонних да от холода не только снегом, но и землею укрыта. Заглянул Чик за спину медведя рычащего и увидел лежак, на котором бледный, как покойник, весь в бинтах да тряпках окровавленных, ведун-отшельник лежал.
– Вишь, тяжко мне пришлось! От гостей заморских гостинцев досталось… – искривились в ухмылке печальной белесые губы почти что покойника. – Был бы не ведуном, а человечком обычным, давно бы преставился…
– Как же так? – удивленно моргая глазами, изрек Чик и, разинув рот, на раны страшные дивясь.

Пытался знахарь неопытный в уме прикинуть, как же их исцелить, да только знания его слишком скудны были, не ведал он достойного средства.
– Да не, парень, – превозмогая боль, засмеялся ведун и головой окровавленной покачал. – Досталось мне крепко, так что выходить меня и не пытайся! Я уж сам, что мог, сделал, а волчину с Потапычем не для того за тобой посылал. Слышь, Потапыч, а ты чего бока в норе греешь?! – прикрикнул ведун на улегшегося на стылую землю зверя. – Давай обратно возвращайся и за гостями в оба глаза следи!
Медведь послушался, хоть с недовольством и заворчал, но в снега снова отправился. Непривычно и холодно было зверю по лесу зимою шастать, но житель лесной силу над ним имел, супротив которой не мог косматый пойти.
– Ты меня все равно расспросами щас умучишь, так вот ближе подсядь и слушай! – как будто прочел мысли Чика ведун и ослабевшей рукою по лежаку возле себя хлопнул. – Не дело мне щас во все горло кричать, мне силы для иного беречь надобно! Не боись, долгих россказней не будет, мне не до того, но коли что непонятно, сразу спрашивай!

Потер парень ладонями мокрыми ноги окровавленные, обул промокшие валенки, что медведь в снегу не оставил, а вместе с ним в убежище притащил, да подсел на лежак, наставника слушать.
– Там, далеко от земель Далечья… – махнул рукой ведун и, голову на плащ в изголовье подложенный опустив, начал рассказ, – бьются кивряне, соседи наши, супротив чужаков с севера пришлых. Жестоко бьются, насмерть, но силы их малы да тают быстро… Я и еще четверо ведунов далеченских на подмогу им отправились… двоих уже в живых нет…
– Зачем?! – не выдержал Чик. – Какая выгода вам, ведунам мудрым, на подмогу чужакам приходить и знаниями бесценными, годами учения накопленными, на войне рисковать?!
– Эх, парень-парень, юн ты еще… – не разозлился ведун, хоть вопрос и прозвучал дерзко. – Ты уж больше полгода травы изучал да свитки древних читал, а себя к нам, ведунам, не причисляешь… Но не в этом глупость твоя главная, а в том, что дальше носа своего не видишь! Покорят северяне свирепые Киврию, а затем, переждав чуток, и в Далечье пожалуют, поэтому ведуны наши соседнему княжеству на выручку и пришли. А знания что?… Не стоит таинства природные постигать, если людям помочь не желаешь! Для заботы же о сытости брюха собственного иные пути в жизни имеются, куда более простые… К тому ж не совсем нам кивряне и чужаки… Родичи они наши дальние, одни у нас с ними корни, из одного великого Рода мы происходим, хоть нынешнее поколение дальчан то запамятовало! Не дело сородичей да друзей верных в беде бросать! Когда горе придет да в дверь твою постучится, от кого тогда подмоги ожидать?
– Дело говоришь, – потупился Чик, почему-то почувствовав себя виноватым.
– Хороши на севере воины… – глядя в потолок, продолжил ведун, – и статью крепки, и с малолетства к топору с мечом приучены. Доспехи у них крепкие, клинки острые по ним лишь скользят, много силы нужно в удар вложить, чтобы броню северян прорубить да до живого тела добраться. Но мощь ворога не только в том! Не столько грозны воители в латах крепких, столько те, которые их в бой не надевают. Быстрые, бессмертные и могучие, кожа же их потолще медвежьей шкуры будет, да срастаются раны быстро… За всю войну, во всех боях кивряне не больше десятка таких положили, а сколько их еще… больше сотни…
– У костра… я еще у костра одного такого видел, да надпись на нем прочел… – сообщил ведуну Чик. – А что, они взаправду бессмертны?!

– Это Биврук, один из самых лютых врагов! – пояснил ведун, поражаясь, как скоро воришка простой древним языкам обучился, что письмена на теле врага прочесть смог. – Он за моей головою с севера пришел и людей привел… через все княжество киврянское супостаты прошли… Вот уж не ждал не гадал, что так быстро меня настигнут…
– Ты его родича сгубил? – произнес Чик первое же, что пришло ему на ум. – Он мести жаждет?
– Ах, если б так! – печально ухмыльнулся ведун и, застонав протяжно, глаза закрыл. – Если бы речь лишь о мести шла, не стал бы я тебя в это дело впутывать. Сам бы в бою смерть принял или раны бы меня извели. Дело в ином! Ведуны в Киврии неопытные, чары врагов, которых народ по простоте душевной бессмертными кличет, ни развеять, ни ослабить не могли. Но вот когда же мы с братьями на войну ту пожаловали, то северянам непросто пришлось. Мы ведь не только воинов быстрее и лучше целили, но и кожу, чарами окутанную, уязвимой делали. Научили мы киврян, в каких соках травных стрелы с клинками смачивать, чтоб не срастались раны бессмертных, чтоб плоть их от царапины любой гнить да слабнуть начинала… Запомни, на каждые чары другие чары всегда найдутся! Быстро смекнул Биврук и начал охоту на далеченких ведунов. Двоих его воины еще в Киврии к праотцам отправили, на двух других там его воины охотятся, а за мною сам пришел… Боится, что я тайну секретного снадобья кому передам…
– Так что ж, мне на войну отправляться? – насторожился Чик, подумав, что для этого его ведун в лес и вызвал.
– Да нет, – сдавленно рассмеялся лесной житель, а затем зашелся в приступе кровавого кашля, – маловато ты еще для этого знаешь. У меня к тебе иное порученьице…
– Ведунов на подмогу позвать, но только где ж их сыскать? Я же никого, кроме тебя, не знаю, – развел руками бывший воришка. – Скажи, где их найти, я тут же в путь отправлюсь!
– Нет, – покачал головою ведун, утирая с губ кровь, – именно на это Биврук и рассчитывает! Застиг он меня врасплох и подранил. Теперь же засел на поляне с отрядом и ждет, когда меня выручать остальные ведуны пожалуют. Думает, что я за подмогой пошлю… но я, я не стану головы братьев под его топор подставлять и сам к нему на верную гибель не выйду… Что толку в смерти бессмысленной?
– Так чем же я помочь-то могу?
– Как вьюга утихнет, которую я на округу напустил, так сразу вороги по лесу зарыщут. Меня найдут и добьют, а затем, затем по Далечью всему пойдут, не успокоятся, пока всех до единого ведунов не изведут! Вот и выходит, как ни крути, что тебе, неумехе, одному в бой с северянами вступить придется… Перебить ты их должен!
– Я?! – От удивления Чик так на лежаке подскочил, что раненый на землю чуть не свалился. – Да я ж ничего толком не знаю! Что ты мне прикажешь, отвар, живот пучащий, сварить и, тайком в становье подкравшись, в котелок его подмешать?! Так ратнички-то вон какие здоровые, сдюжат отраву такую простецкую!
– Книга… там… – указал ведун перстом ослабшим на котомку дорожную. – Там знания, там способы разные… сам думай, ищи!

Ничего более не сказал ведун, лишь, обессилев, голову назад откинул да глаза помутневшие закрыл. Растерялся Чик, застыл в недоумении над телом то ли бездыханным, то ли бесчувственным. Дышалось знахарю трудно, голова жутко кружилась, но в этот миг было ясно только одно: любыми способами, любыми средствами должен был он с задачей сложной справиться, врагов-северян извести и тело жителя лесного от поругания мерзкого уберечь.

* * *

Два дня и три ночи кружила по лесу метель, ведуном вызванная, но к утру третьего дня ослабли чары, утихло ненастье. Установилась погода солнечная, безветренная да не очень-то и холодная. Отряд северян на поляне возле избушки, во время битвы с ведуном спаленной, потихоньку в дорогу собираться начал. Стали воины могучие мышцы, за два дня вынужденного бездействия отлежанные, разминать да оружие подточили чуть-чуть, а затем в лес, на поиски убежища отправились, где враг раненый прятался. Остался на поляне лишь один воитель, скарб походный сторожить. Тяжко по лесу бродить, когда добро походное да запасы съестные плечи оттягивают, а без присмотра груз ценный оставить кто же отважится? Зимой голодно тварям лесным. Как запах пищи учуют, тут же набегут и сожрут.
Немного времени прошло, как товарищи сторожа в лес подались, а он уже заскучал, и чтобы со скукой одолевающей справиться, принялся с топором упражняться. Грозно оружие его было и громоздко, но воин легко его в воздухе одной рукой заместо двух подкручивал и удары по противнику невидимому наносил, резкие, умелые, годами отточенные. Каждый удар такой, если бы не по воздуху приходился, а по ратнику вражескому, то не только бы голову снес, но самые крепкие доспехи наверняка расколол бы. Поупражнялся воитель, но вскоре вновь заскучал. Без противника бой не сладок, нет азарта, да и не видит никто, некому хвалебное слово сказать иль на огрехи указать. Походил северянин, рослый, плечистый, по поляне, дровишек в костерок затухающий подбросил, почесал бороду косматую в раздумье и, наконец, новую себе забаву нашел. Решил богатырь силу свою и топор добротный не для ратного дела использовать, а дубок молодой срубить, чтоб и дровишками разжиться, и делом заняться.
Стукнул раз, затем другой, далеко разнесло звук удара гулкое эхо. Но не смутило то чужака. Люди зимою в лес лишь за дровами ходят, и если крестьянин какой песнь топора его случайно и услышит, то внимания не обратит, посчитает, что из соседей кто-то в чащу раньше его наведался и деревья на поленья рубит, а значит, и не испугается, за дружинниками в усадьбу барина не побежит. Занес воитель топор в третий раз, только размахнулся, а тут за спиною его вдруг рычание волчье раздалось. Быстро развернулся воитель, топор для битвы со зверем поудобней перехватив, и рот от удивления открыл. Пуста была поляна, биться было не с кем. Нахмурился воин, звериный рык он вроде бы взаправду слышал, но долго размышлять над этим не стал; развернулся вновь и по дубку что есть силы ударил. Вошел топор боевой чересчур глубоко в древесину, острое лезвие в разрезе застряло, да так крепко, что даже могучие руки воителя его вытащить не смогли. Дернулся северянин раз, затем другой, третий, но топор так с места и не сдвинулся. Прорычал северянин сердито, затем выругался на своем языке да со злобы кованым сапогом дубок и пнул. Вот тут-то и произошло то, что иначе как чудом назвать было никак нельзя. Дерево вдруг ожило, появились у него глаза, нос, рот и даже ушки маленькие из ствола ровного вылезли.
– Не, ну вы на него только гляньте, звери лесные! – проворчал дубок человеческим голосом. – Мало того что рубить меня охальник собрался, так он еще и лягается!

Отпрянул воин, глазищи вытаращил и губами зашлепал. Никогда не видел чужак дерева говорящего, да еще не на далеченском, а на родном ему языке.
– Не, милок, ну вот сколько те годков будет?! Поди, всего двадцать аль тридцать, а я те не сорняк какой – одногодок, я тута ужо полвека произрастаю! Тя что, родичи тупоголовые уважению к старшим не научили?! – не унималось рассерженное дерево. – Что ты таращишься, чо таращишься?! Я вот щас возьму и в зенки твои бесстыжие плюну!

Слово любое делами красно! Дерево говорящее зря не грозило, поднатужилось, покрытые корой губы сжало, надуло деревянные щеки и изрыгнуло в лицо обидчика зеленую вязкую слизь. Закричал воин не от боли, от страха. Схватился руками в железных перчатках за испачканное лицо и начал его протирать, но все без толку, липкая масса не отдиралась и, через сомкнутые веки пробравшись, уже глаза пощипывать начала. Испугался северянин не на шутку и, чтобы разом отчиститься, ткнулся лицом в сугроб. Снег чистый, снег только что выпавший быстро с зеленою слизью справился. Злость и обида нанесенного оскорбления заняли место испуга, вмиг отступившего. Поднялся северянин на ноги, полный решимости другой топор взять и дерево мерзкое срубить, да только когда отнял ладони мокрые от лица, поджидал его еще больший сюрприз. Пропала личина ехидная. Оживший дуб прежним, обычным деревом стал, но вот напротив него, в каких-то всего двух шагах, медведь здоровенный на задних лапах стоял и из пасти открытой пар зловонный пускал.
Бросился воин к запасному оружию, что близко совсем лежало, да только не успел он и шага ступить, как уже в крепких тисках медвежьих лап оказался. Сжал косолапый добычу крепко и голову ей откусить попытался, да только не удалось, выдержала сталь шлема северного напор огромных клыков. Зарычала зло зверюга голодная, но во второй раз не укусила, вместо того принялась жертву, в прочную сталь закованную, из стороны в сторону качать да лапищами ломать. Тяжко человеку пришлось, но в горах севера заснеженного крепкий народ обитает. Выдержали броня и тело напор могучих лап, извернулся воин ловко, вывернулся как-то из смертельного объятия и за топором кинулся, да только далеко уйти не успел. Удар лапы когтистой точно по шлему пришелся. Сталь выдержала, но воин без сознания в снег упал. Накинулся на тело оглушенное медведь, подмял под себя и, урча грозно да слюну пуская, принялся живую, горячую плоть из стального панциря выцарапывать. Как ни крепка броня, а щелки между латами все же имеются. Разодрала зверюга, с голодухи рассвирепевшая, доспехи добротные, и началось кровавое пиршество.
Вышел тут из-за дерева Чик, глянул на картину, кровь леденящую, и, убедившись, что северянин мертв, одним легким движением руки медведя усмирил да мысленно приказ косолапому отдал, обратно в берлогу покинутую отправиться и до весны крепко спать. Одним врагом стало меньше, но по лесу еще четверо шастали, а значит, не должен он попусту время терять.

Осторожно продвигался отряд северян по лесу. Медленно, но верно в сторону укрытия ведуна шли. Непонятно было лишь, как им ориентироваться в чужом лесу так здорово удается. Видно, для охотника опытного каждый лес свой, родной. Подошли чужаки уже совсем близко, как вдруг начали в снег аж по пояс проваливаться, а затем нежданно в болото, даже тоненькой коркой льда не прикрывшееся, уперлись.
Трое воинов удивленно переглянулись, а вот предводитель их к такому повороту готов был. Заиграла на губах вожака хитрая ухмылка. Понял Биврук, что подраненного колдуна то происки, и обрадовался. На верном они были пути, оставалось лишь жертву загнать да последний удар нанести. В топь, заунывно булькающую и лютой смертью путникам грозящую, северяне, конечно же, не полезли. Побоялись чужаки, что добыча от них ускользнет, разделился отряд, да только не поровну: не носивший даже сапог предводитель меч двуручный на плечо закинул и справа болото обходить стал; трое же его подручных налево двинулись.
Едва враги разошлись, как затряслись ветки густой ели, и, отряхиваясь от снега и иголок колючих, из-под нее Чик вылез. Не ожидал ведун начинающий такого поворота. Сотворив болото, он, конечно, не рассчитывал, что враги через топь двинутся, уж слишком тогда расправа простой бы была, но думал, что они вместе пойдут иль поровну разделятся. В первом случае заводил бы он чужаков по лесу до смертельной усталости, благо, что из книги узнал, как ландшафт изменять и препятствия разные на месте пустом создавать. Если северяне по двое пошли б, облегчило бы это задачу. Он бы сначала одну пару извел, а затем и другую. Но разом с тремя бойцами заманчиво было справиться, а с другой стороны, и соблазн казался велик, от беспечного предводителя избавиться. Думал, Чик, думал, чесал затылок, не зная, в какую сторону сначала отправиться, а затем все же налево пошел. Трое воинов большую опасность представляли, чем один, пусть и могучий. Ограничен был у новичка запас сил и волшебных чар, посчитал он, что лучше сначала от основной угрозы избавиться, а уж затем оставшееся колдовство на одиночку-воина напустить.

Сперва натравил на врагов волчью стаю ведун-самоучка, да только толку от этого вышло мало. Прав был наставник, северяне – хорошие воины, не испугались они приближения клыкастой оравы, и как только первая морда оскаленная из-за кустов показалась, так сразу же спиной к спине встали, оружие обнажили и бой приняли. Волки только набросились, а уж трое серых кровью снег оросили. Вовремя понял Чик промашку свою и отозвал стаю в лес. Ни к чему зазря зверье губить, коли проку в том нет! Напустил Чик тумана с болота, звуки, похожие на завывания духов-скитальцев, имитировал. Думал, испугаются враги да к оврагу отступят, где уже несколько ловушек для них приготовил: глубокие ямы с острыми кольями, вверх торчащими. Однако воители храбрые пустого воя не устрашились, двинулись дальше, так что пришлось Чику потрудиться и иллюзии мертвяков гниющих призвать. Поднять настоящие трупы парень пока не мог: было хлопотно, требовало куда больше знаний, чем те, которые он из книги в переплете черном почерпнуть успел. Да к тому ж откуда на болоте, только что сотворенном, мертвякам взяться? В нем еще пока никто и не завяз, разве что зайчишка-глупышка случайно забежал да с кочки упал.
Зашевелились сугробы на пути у отряда, с ревом протяжным и стонами, повыползали из них человеческие да зверья останки уродливые… на воинов двинулись. Северяне же, к великому удивлению парня, ни капельки не испугались, загоготали дружно, то ли над видом трупов, то ли над бессилием колдуна насмехаясь, а затем вскинули топоры и принялись кости крушить. Если бы настоящими мертвяки были, то не была бы победа людей такой скорой да бескровной. Быстро управились чужаки с ходячими трупами, изрубили их на мелкие части да дальше уже собирались отправиться, как знахарь, на немощь свою разозленный, новое препятствие создал, всю выдумку, все знания, что почерпнул, в него вложил.
Завьюжила метель, ударил мороз, да такой сильный, что даже Чик в теплом тулупе и тот до кости промерз, не то что латники, у которых под доспехами лишь куртки надеты были; меховые, но уж больно тонкие. Стало воинам с севера не по себе, затоптались на месте, запрыгали, лица раскрасневшиеся растирая да броню поспешно с себя скидывая. Инеем белым их доспехи покрылись и стали хозяев не защищать, а, наоборот, холодом лютым морозить. Обрадовался Чик, что задумка его удалась, что мороз, который он напустил, даже для северян шибко сильным оказался. Да только радость ведунья продлилась недолго! Опустилось внезапно на голову сзади что-то тяжелое, и мир перед глазами парня мгновенно померк.

* * *

Тяжко просыпаться после удара по голове: затылок раскалывается, в висках резь несусветная, да и глаза готовы наружу вылезти, так что их и открыть-то боишься. Застонал Чик от боли и тут же понял, какую глупость совершил. Увидели чужаки, что пришел пленный в себя, залопотали на своем языке северном, к даленческой речи привыкшему уху, противном, а затем удары на бедолагу посыпались. Не по телу, путами сдавленному, они пришлись, а всего лишь по щекам, но уж больно у северянина ладонь оказалась тяжелой. Задергался ведун, отчего ему еще больнее стало; веревки крепкие в руки и грудь впились.
Стиснув зубы, чтобы не порадовать врагов стоном новым, и страдания телесные превозмогая, открыл пленник глаза и узрел мерзкую рожу мучителя. Сам Биврук, предводитель отряда маленького, до пытки его снизошел. Ухмылялся бессмертный премерзко, зубы не хуже волка скаля, а когда увидел, что Чик в себя пришел, ударил еще пару раз да горло пленника цепкими пальцами сжал.
– Говори, щен-н-нок, где хозяин твой прячется?! В какую нору забился этот трусливый червь?! – проорал Биврук пленному прямо в лицо, слова далеченские почти до неузнаваемости коверкая.

Страх мозг парня пуще пальцев, что его горло терзали, сковал. Понял знахарь, что будут его долго пытать… люто и изощренно, пока он иль дух не испустит, иль на убежище ведуна раненого не укажет. Не знал парень, жив ли еще ведун, но выдавать дикарям тело товарища старшего на поругание было не след. А что до боли, ему предстоящей, да кому же зазря мучения принимать хочется. Вот и пришлось пленнику выкручиваться да врать…
– Ушел он, я ему раненому лес покинуть помог да до города добраться… – прохрипел Чик, превозмогая жуткую резь в кадыке.

Трое северян, за пыткой у костра наблюдавших, дружно загоготали, а Биврук беспощадный, словам пленника не поверив, тут же кулачищем своим квадратным в живот его ткнул.
– Не шуткуй со мной, грязь подноготная! – Лапища мучителя схватила Чика за волосы и, не успел парень рта открыть, как его затылком о ствол дерева больно ударило. – Не поведал те хозяин, а ведь мы, дарконты, колдовство поганое с рождения чуем! Здесь недобитый выродок, здесь… где-то поблизости прячется! А ты за него не токмо смерть, но и мучения примешь… Я тя медленно резать буду, по кускам мелким, пока на нору его, гадючью, не укажешь! Но для начала глаза те выколю! Лжец недостоин на нас глазеть!

Чтобы угрозы пустыми не показались, достал Биврук из-за пояса нож широкий и острие его заточенное к глазнице парня поднес. От страха у Чика дыхание сперло, зажмурился пленник и быстро залепетал:
– Не губите меня, люди добрые! Чистую правду вам сказал! Приказал мне хозяин вас задержать, пока…
«Видать, на роду мне начертано смертью такой сгинуть», – мелькнула мысль в голове у знахаря, твердо решившего убежище жителя лесного не выдавать. Боль терпеть мало кому охота, да только из всех людей, которых Чик знал, ведун единственным был, кто к нему по-доброму отнесся, кто не ради корысти, а по доброте душевной его к делу хорошему пристроил да обогрел. Не мог он отплатить за добро черной неблагодарностью! Себя бы парень перестал уважать, если бы по слабости человека хорошего предал.
– Режь, режь меня на куски, поганая рожа! – обезумев от боли, прокричал знахарь палачу в лицо, а затем мучителю прямо в рот ухмылявшийся плюнул.

Не успел знахарь ложь свою до конца досказать, пронзила предплечье жуткая боль. Биврук все же соврал, не глаз ему выколол, а с размаху нож в парня по самую рукоять вонзил, так что лезвие стальное не только плоть живую прошило, но и сквозь половину ствола прошло. Закричал Чик, завыл неистово, даже о пощаде молить не в состоянии, но северные воители к виду чужих страданий, видать, с детства приучены были. Троица у костра лишь рассмеялась, а палач, лезвие острое из стороны в сторону водить начал, рану глубокую расширяя, потом же резким движением нож в теле жертвы провернул.
– Это только начало! – многообещающе прошипел Биврук, прижавшись губами к уху пленника. – Я тя, дурень упрямый, долго терзать буду! Ты у меня еще о смерти замолишь! Где колдун?! Говори!
Рассвирепел Биврук от наглости такой и, о ноже позабыв, жертву кулачищами избивать начал, да так сильно, что ребра потрескивать начали. Испугались северяне, узрев гнев неистовый, подскочили к предводителю, сзади набросились да втроем от жертвы, на веревках бессильно повисшей, едва оттащили. Не жалость в том была, а разумное желание: сначала тайное пристанище ведуна выпытать, а уж затем на пленнике злость сорвать да к праотцам отправить.
Больно было Чику, ребра поломанные дышать мешали, да бока помятые резь одолела, но не потерял знахарь сознание, взор его не померк, хотя и мутен был. Как в тумане, видел пленник борьбу северян с обезумевшим предводителем и горько сожалел, что Биврука оттащили. Был у него шанс быстро отмучиться да с жизнью легко распрощаться. Был шанс, да только не повезло, не было его уже теперь. Однако судьба неизвестно почему над парнем смилостивилась…
Едва богатыри командира своего утихомирили, как, откуда ни возьмись, сверкнула молния, и гром прогремел так, что парень оглох. Столб света яркого прямо с небес спустился да точно в то место ударил, где мучители его находились. Раздались жуткие крики, по счастью, Чик их не услышал, но зато увидел, как трое латников жарким огнем запылали да вмиг, прогорев до кости, на землю попадали. Живым и невредимым остался лишь один Биврук. Не коснулись предводителя северян чары могущественные, как будто он от них заговорен был. Испустил обнаженный бессмертный воин звериный крик, схватил каждой рукой по топору, к бою приготовился да озираться по сторонам начал.
– Где ты, скотина?! Выходи, на куски порву! – неистовствовал Биврук разъяренный, вокруг оглядываясь и ища невидимого врага. – Нет в тебе чести, дерешься подло, исподтишка бьешь!
– Что шумишь? Зря воздух лишь сотрясаешь, – донеслись откуда-то слова насмешливые. – Решил меня пустыми угрозами да словесами бранными победить?

Путы с рук да ног Чика вдруг сами собой пали, а нож из тела вывалился, да так внезапно, что он, уже висеть привыкший, чуть было на снег не упал. В следующий же миг воздух чуть левее костра задрожал, уплотнился и в ведуна превратился. Стоял житель лесной не в окровавленном тряпье, а в доспехах из кожи новеньких. Цел и здоров ведун был, по виду и не скажешь, что недавно помирал.
– А-а-а, вот и ты! – радостно прокричал Биврук, к врагу, за спиною возникшему, лицом обернувшись. – Вот и конец твоей крысиной душонке пришел, чародей! Зря ты появился, зря на бой честный отважился!
– Если бы ты в гости ко мне один, без подручных, заявился, то давно бы уже встретились, – невозмутимо заявил ведун и достал из-за спины два длинных прямых кинжала. – Ты первый трусливо в спину ударил и врасплох меня застал. А я что, я лишь подлостью за подлость отплатил!

Подивился Чик невозмутимости и спокойствию колдуна. Вышел тот один на один против искусного воина, на которого чары не действуют, но ни капельки не дрожал и в победе своей не сомневался. Хоть слаб после побоев знахарь был, хоть рана жуткая все ныла и кровоточила, решился парень товарищу, чем сможет, в бою подсобить, но ведун отрицательно головой замотал, без слов от помощи дружеской отказался.
Сошлись враги давние в бою. Первым северянин схватку начал, быстро и ловко по голове ведуна ударил, но топор острый лишь воздух со свистом рассек. Не отпрянул ведун назад, как большинство ратников поступили бы, а присел резко да выпад вперед сделал. Полоснуло лезвие кинжала по запястью правой руки врага да обратно ушло. Биврук зарычал и второй топор на присевшего перед ним ведуна опустил, но только житель лесной не отпрянул, а то бы точно головы лишился. Упал на снег и через бок кувырком пару раз перевернулся, а затем уж на ноги прыжком поднялся.
Рассвирепел северянин, на врага кинулся. Кровь из раны хлестала, не останавливалась, но обнаженный великан раны не замечал, и топор из руки его не выпал. Встретились Сила и Ловкость, столкнулись Хитрый Расчет и Расчетливое Коварство. Уже несколько минут боя прошло, снег кровью обоих бойцов оросился, а Чик, который в сторонке стоять вынужден был, так и не мог понять, кто же из противников верх возьмет. Оба бойца хороши были, оба искусно оружием владели, и лишь случай исход схватки решить мог; поскольку выдержкой да упорством обе стороны равны казались. Загнал Биврук ведуна на маленький пятачок между трех деревьев, лишил возможности маневра, но тут сплоховал, во время выпада ногою босою о корень, из пня торчащий, запнулся. Всего на миг упал богатырь и тут же подняться попытался, но ему под лопатки одновременно два кинжала по самые рукояти вонзились. Взревел северянин, как вепрь, охотниками подраненный, задрожал всем телом, напряг в последний раз мышцы могучие, а затем упал и дух испустил.
Не стал ведун кинжалы из тела убитого вынимать: то ли оружием не дорожил, то ли воскрешения Биврука боялся. Ведь клинки наверняка не обычными были, а в зелье колдовском смоченными, и поэтому богатырь северный раны свои в бою залечить не мог. Впрочем, о том Чик лишь догадывался, а спросить у лесного жителя так и не решился.
Лишь один всего раз глянул ведун на поверженного противника, а затем, рукою левою за раненый бок держась, к костру все еще горевшему направился. Сел лесной житель возле огня, отдышался, чуть погодя рукою свободной махнул, Чика к себе подзывая.
– Подь сюда, Чик, разговор есть. Хочу тебе две вещи сказать, шибко важные, – прохрипел ведун, с себя доспехи в трех местах пробитые да кровью залитые стаскивая.
– Подождет разговор, – ответил Чик, шатаясь, все же к костру подойдя и напротив ведуна сев. – Ты б себя подлечил!
– А где ты раны заметил? Так… пустяки, – рассмеялся устало ведун, чья рубаха вся снизу кровью пропитана была. – Ты лучше меня послушай! Должен я тебя похвалить, быстро в башку твою юную наука ведовская влезает! Не только с травами управляться быстро учишься, но и с заклинаниями не сплоховал. Вот как ловко ты их применил!
– Ага, ловко, – шмыгнул носом Чик и виновато глаза опустил. – А что толку-то? Проку от заклинаний, врагу ущерб не нанесших?! Не устрашились северяне мертвяков, да и с волками живо расправились…
– Глупый ты, – усмехнулся ведун. – Да разве ж можно всему за два дня научиться? Чтоб настоящим ведуном стать, пришлось мне долгие годы в лесу жить, дни и ночи напролет мудрости всякие постигать! Голова твоя светлая, ум усидчив, учишься быстро, за то и хвалю, а что до гостей незваных, так разве ж ты с ними справиться мог? Нельзя задачи давать, что ученику не по плечу, и стыдно потом за них отчитывать. Вот меня тоже сейчас совесть гложет, извиниться я перед тобой, парень, должен!
– Извиниться, за что? – подивился Чик и глаза, от созерцания валенок оторвав, на ведуна поднял – да так и ахнул.
Была рубаха ведуна кровью смачно пропитана, а как снял тот ее, начали рубцы уродливые прямо на глазах у изумленного парня заживать, да так быстро, что вскоре и следов от них не осталось.
– За притворство, за ложь да за лицедейство! – признался ведун, рубаху на ветру встряхнув и мгновенно ее от крови отчистив. – В беседе нашей первой было правды много, но закралась и ложь! Пожаловали в лес за моей головою дарконты, застали врасплох, но добить не сумели. Я раны свои быстрехонько залечил и с чужаками уж расправиться хотел, да тут-то и посетила меня мысль тебя в деле проверить.
– Так вот зачем ты меня в лес позвал? – догадался Чик.
– Да, обманул я тебя, – кивнул ведун головою. – Но ты зла на меня не держи, а пойми! Хоть почти год меня в лесу и не было, но зверушки мои за тобою присматривали. Доказал ты трудом своим да усердием, что на ведуна обучаться способен. Вот и решил я, перед тем как врата знаний пред тобою открыть, еще одно испытаньице устроить! Ведь чтоб ведуном настоящим стать, должно силу духа большую иметь да преданность делу, которые ты вот тут доказал! – Ведун ткнул пальцем в сторону дерева, к которому Чик еще недавно привязан был. – Ты муки терпел, но меня не выдал, а это ой как дорого стоит и много о тебе говорит!
– Ага, ты, значит, забавлялся, а мне теперь калекой оставаться, – намекнул Чик на все еще ноющую рану. – Плечо-то мне вон как изувечили!
– Где?! – удивленно вскинул брови ведун, а в глазах усмешка играла. – Ты покажи, исцелю!
Глянул парень на руку свою да и ахнул. Так же как рубцы на груди ведуна, рана его сквозная быстро затягивалась и уже почти не болела.
– Поверь, страдания, на твою долю выпавшие, цена малая за науку, что ты уже получил, и за то, что вскоре познаешь! Мне ж, к примеру, куда большие душевные тяготы пережить пришлось, прежде чем таинства природы постиг. Доказал ты, что ведуном стать достоин. Вопрос лишь в том, хочешь ты того или нет?
– Конечно хочу! Разве ж не ясно?! – подивился знахарь вопросу неуместному.
– Ты, парень, не торопись! Сначала узнай, что тебе предстоит! – с назиданием покачал головою мудрый ведун. – Согласен ли ты несколько лет подряд в лесу глухом, средь топей да мертвяков, по ночам завывающих, прожить, мудрость предков постигая? Согласен ли долгие годы скитаться потом, лишения и горести терпя? Согласен ли делу служить, что тебя ни богатым, ни знаменитым не сделает? Согласен ли всю жизнь святых отцов сторониться да от княжих людишек скрываться?
– Согласен! – произнес Чик с уверенностью и головою так резко кивнул, что в шее хрустнуло.
– Тогда глаза закрой! Покажу я тебе место, куда ты к началу весны прийти должен.

Послушался знахарь, опустил веки, и пронеслись перед его глазами леса да поля, пустоши, чащи да реки, а затем возник терем, огромный, добротный, что посреди дремучего леса на поляне, ковром зеленой травы укрытой, стоял.
– Вот в тереме том как раз множество книг умных и находится! – прозвучал отрешенно тихий шепот ведуна. – Дорога тебе долгая предстоит, я ж с тобой в путь не отправлюсь. Нет у нас, ведунов, учителей да наставников, знания сами черпаем, и не откуда-нибудь, а из Истины самой, в тайном месте хранимой. Возвращайся в деревню, Чик, харчами запасись да в путь и отправляйся! И не пугайся понапрасну! Я в том тереме долгие годы прожил, сейчас же они лишь несколькими сладкими мгновениями вспоминаются! Ступай, парень, и стань ведуном, приноси пользу людям, облегчай их страдания в этом мире жестоком!
– Эй, эй, постой! – прокричал Чик, глаза открыв и увидев, как житель лесной в воздухе испаряется, как прозрачными телеса его становятся.
– Ну, что те еще? – вопросил наставник устало, продолжая таять и исчезать.
– Спасибо за науку! Спасибо, что от дела воровского отвадил, да…
– Не стоит! В том выгода и для меня была! – прозвучал уже глас невидимки.
– А еще… а еще я имя твое знать хочу! – протараторил Чик, боясь что ведун вот-вот покинет его и унесется в неизвестные дали.
– Имя? – задумчиво ответил глас. – Имен я много разных носил, каждому времени и месту свое полагалось… но средь нас, ведунов, называют меня Николай Целитель.

Ведуном бывший воришка стал, а вот наставника своего уж более никогда не увидел. Разные им дороги в жизни выпали, разными землями и путями они скитались, одно общее дело делая. Громко молва о деяниях благостных Николы Целителя по Далечью всему трубила, но и имя Чика Механика было на слуху. Не мастерил парень больше воровских отмычек, но, науки древних постигнув, чудесные механизмы и инструменты создавал, чтобы народу простому труд облегчить. И вот что странно, денег совсем с людей не брал, разве что на одежку новую да на пропитание.